Личная библиотека и записная книжка

Московский литературный салон кн. Зинаиды Волконской

Posted in библиотека by benescript on 12.12.2016

http://dissertation2.narod.ru/Diss2006/24-36.htm

 

32
Подписано в печать 10. 05. 03.Формат 60×84 1/16. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл.печ.л. 1,2. Уч.-изд.л. 1,1. Тираж 100 экз. Заказ     . Бесплатно

Челябинский государственный университет 454021 Челябинск, ул. Братьев Кашириных, 129

Полиграфический участок Издательского центра ЧелГУ 454021 Челябинск, ул. Молодогвардейцев, 57б

зз

 

 

 

 

■f

 

Московский государственный университет им. М.В.Ломоносова

На правах рукописи

САЙКИНА Наталья Владимировна

Московский литературный салон кн. Зинаиды Волконской.

Специальность 10.01.01 — русская литература

Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Москва 2002
т

 

Содержание.

Вступление

Глава I.   Волконская и Мериан

Глава II. Первые литературные успехи в Москве

Глава III. «Романтическая Пери»

Глава IV.   Коринна

Глава V.     Становление литературной репутации

Глава VI.    Салон: постоянные посетители

Глава VII. Климена. Анонимные эпиграммы

Глава VIII. «Московский Вестник»

Глава IX.    Пушкин

Глава X.     Мицкевич

Заключение Приложение Библиография
Вступление

4                                        iV/осковский   салон       кн.   З.А.Волконской   просуществовал

немногим более четырех лет, с конца 1824 по начало 1829 года, и
занял одно из центральных мест в литературной и культурной
жизни русской дворянской элиты первой четверти XIX века. Имена
многих посетителей его известны и значимы. Некоторые эпизоды
;                  истории   салона стали хрестоматийными, равно как   и образ   его

хозяйки, вокруг которой «веяла и трепетала атмосфера искусства» [1, 8]. С именем Волконской неразрывно связаны произведения поэтов,   прославленных   и   не   очень   известных,       оно   часто

V                  встречается  в переписке и в воспоминаниях современников. О  ее

J                   салоне упоминали и упоминают все, кто в той или иной мере занят

изучением литературы и культуры пушкинской эпохи или просто испытывает потребность почувствовать атмосферу, «тот воздух, которым эта эпоха дышала» [1, 111]. Распыленность архивного наследия Волконской по архивам мира неизбежно будет порождать новые исследования, дополняющие историю салона или по-иному обрисовывающие взаимоотношения хозяйки со своими посетителями. Подтверждение тому — новейшие статьи и книгитаких авторов, как И.]Й.Канторович, изучавшей ту часть архива Волконской, что оказалась в Гарварде [2], исследователей итальянской «волконскианы» И.П.Бочарова и Ю.П.Глушаковой [3],

Чч                              В.М.Фридкина [4],  Б.Арутюновой, отыскавшей новые  письма к

I                  Волконской Александра I [5].

г                                         Количество исследований о   Волконской   значительно, но, как

заметил     М.К.Азадовский,     отчасти     «мы     имеем     дело     с
панегирической литературой» [6, 202], и эта тенденция заметна по сей день [7].

Историко-литературные   исследования,   посвященные   Зинаиде Волконской,   можно разделить на несколько групп.

1. Биографическая литература.

1.1. Энциклопедические издания. Прежде всего следует отнести
в    этот    раздел         «Библиографический    каталог    российским
писательницам» С.В.Руссова (СПб,    1826 — т.е. вышедший при
жизни княгини),     «Настольный словарь и дополнения  к нему»
ч                                Ф.Г.Толля      (СПб,      1863),      «Подробный      словарь      русских

|                   гравированных портретов» Д.А.Ровинского (СПб,   1872), «Русские

женщины нового времени» Д.А.Мордовцева (СПб, 1874, т.З), «Справочный словарь о русских писателях и ученых…» Г.Н.Геннади (Берлин, 1876, т.1), «Словарь русских писательниц» Н.Н.Голицына (СПб, 1889), Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (СПб, 1900, М., 1993), «Источники словаря русских писательниц» С.А.Венгерова (СПб, 1900 — 1917); Словарь членов О.Л.Р.С. (М., 1911), КЛЭ и ТЭ. Все эти издания, помимо статьи Мордовцева, заключающейся пассажем о бездарно растраченных, не принесших пользы ни отечеству, ни чужим краям талантах (С.259—260), предлагают в большей или меньшей степени расширенную биографическую справку о Волконской. Исключение

составляет   статья   Н.Г.Охотина   в   новейшем   биографическом
j
*                  словаре    «Русские    писатели»    (М.,     1989).    Биографическими

сведениями насыщена, в сущности, любая статья о Волконской. Так,   дата   ее   рождения   —   3   декабря   1789,   а   не   1792   года
(распространенная среди исследователей неточность) — была указана в 1916 году В.А.Верещагиным [8], рассказавшем об альбоме отца Волконской, кн. А.М.Белосельского-Белозерского, подтверждена в 1972 году Р.Якобсоном и Б.Арутюновой [9], а вслед за ними Р.Е.Теребениной [10].

1.2. Мемуарные и эпистолярные источники о Волконской и ее
салоне.     
К биографическому разделу литературы    необходимо
отнести     многочисленные мемуары современников — очевидцев и
участников происходящего в особняке на Тверской.  Эти мемуары,
в которых персона княгини по большей части неотделима от ее
салона, позволяют рассматривать круг его посетителей на фоне
салонной культуры   времени. Среди авторов таких мемуарных и

\                  эпистолярных   свидетельств:       А.Я.Булгаков,       П.А.Вяземский,

А.И.Тургенев, А.С.Пушкин, П.И.Шаликов, И.И.Козлов, М.Н.Волконская, Д.В. и А.В.Веневитиновы, А.И.Кошелев, С.П.Шевырев, И.В.Киреевский, Н.М.Рожалин, М.П.Погодин, С.Д.Нечаев, С.И.Гальдберг, А.Ф. и С.Ф.Щедрины, М.Д.Бутурлин, В.Ильин, И.М.Снегирев, Е.Шимановская, Н.Д.Иванчин-Писарев, А.А.Писарев, Л.Н.Обер, П.И.Орлова-Савина и др. Самой известной, самой изящной и меткой характеристикой Волконской и ее салонаостается фраза П.А.Вяземского, из письма А.И.Тургеневу, о «волшебном замке музыкальной феи», где «мысли, чувства, разговор, движения — все было пение» [11, 223].

1.3.    Биографические    исследования.    Первое    полноценное
‘«                   биографическое     исследование     о     Волконской     принадлежит

Н.А.Белозерской [12]: история московского салона вкраплена в биографию хозяйки.  Белозерская хорошо документировала статью
(некоторые документы были напечатаны впервые), описывая события хронологически. Иначе поступила М.А.Гаррис, предложив свое понимание творческой личности Волконской (неотделимый элемент которой — атмосфера искусства, поэтому соприкосновение с нею создавало впечатление приобщения к искусству [1, 108]) и роли ее в культурной жизни 20-х годов прошедшего века. Княгиня не оставила по себе заметного следа в литературе и науке, но ей удалось сблизить «в своем салоне ученых, писателей, художников с той средой, которая прежде стояла от них в стороне <…> потому что <…> знатная и богатая аристократка <…> могла в значительной степени диктовать законы московскому свету» [1, 74-75]. Н.Г.Охотин связал роль салона с четким ощущением Волконской своей миссии — реализовать идею синтеза, встречи культур. Именно поэтому в 1824 году княгиня выбирает местом жительства Москву, «сохранившую в ее глазах устойчивость национальных традиций и лишенную официозной нормативности» [13]. Культурному посредничеству Волконской между Россией и Европой посвящены новейшие работы И.р.Канторович, В.М.Фридкина, И.Н.Бочарова и Ю.П.Глушаковой. Степень участия княгини в истории создания музея изящных искусств (Эстетического Музея, как называла его Волконская [14]) подчеркнута основателем ГМИИ им. А.С.Пушкина И.В.Цветаевым в его статье «Памяти кн. З.А.Волконской» [15]. Отмечая, что подобный «просветительский центр для Москвы» «был бы тогда одним из первых по времени <…> в целом мире», Цветаев сожалел, что в 1832 году «симпатичной мечте русской княгини и ее друзей <…> суждено было остаться лишь простою поэтической грезой» [16].
2. Литература о салоне Волконской.

С точки зрения возможности каким-то образом классифицировать салон Волконской интересно указание М.К.Азадовского на так называемую «Строгановскую академию» -салон А.С.Строганова (Зинаида Белосельская приходилась ему родственницей) — как на тип предреволюционного французского салона, повлиявшего на мировоззрение и творчество Волконской.

Ю.М.Лотман в книге «Культура и взрыв» продолжает и развивает эту мысль: салон в России 1820-х годов — «явление своеобразное, ориентированное на парижский салон предреволюционной эпохи и, вместе с тем, существенно от него отличающееся» (отличие — в поклонении посетителей хозяйке, своеобразном «служении рыцарей избранной даме»). Помимо воплощения указанного принципа, Волконская, с точки зрения Лотмана, относится к тем дамам, для которых салон стал возможностью самореализации, способом противостояния повседневности. В характере салона Волконской Лотман усматривает, вслед за Азадовским, оттенок фрондирования, поскольку «эстетствующая независимость» княгини приобретала «на фоне николаевских порядков неожиданно совсем не нейтральный характер» [17]; однако Азадовский уточнял: знаменитые проводы Волконской, принятые императором как политическая демонстрация, в действительности не были ею. «Николаю I она противопоставляла не республиканские идеалы и даже не идеалы просвещенного конституционного монарха, но «рыцарский» облик Александра I» [6, 203].

В этом же разделе литературы необходимо упомянуть об исследовании С.Н.Дурылина «Любомудры у Гете в Веймаре» [18], отчасти посвященном визиту Волконской к Гете, с которым она
была эпизодически знакома с 1813 года. В целом это исследование дает обширный материал о представителях редакции «Московского Вестника» — постоянных посетителях московского салона княгини.

В 1987 году в издательстве «Московский Рабочий» вышел сборник «В царстве муз», составитель которого Вл.Муравьев задался целью воссоздать облик салона, собрав под одной обложкой творчество вхожих в него авторов и самой княгини. Как представляется, составитель не преуспел главным образом потому, что произведения, помещенные в книге, за исключением посвященных Волконской стихотворений и ее собственного творчества, нельзя было назвать «эксклюзивной» собственностью и порождением данного салона — во всяком случае, доказательство этого потребовало бы значительного комментария, вероятно, не предусмотренного популяризаторским характером проекта. Вбольшей степени передает облик салона мемуарный монтаж сборников «Литературные кружки и салоны» и «Литературные салоны и кружки» [19], даже и не включая означенную литературную продукцию.

3. О сочинениях княгини

Литературное творчество Волконской до 1826 года не было русскоязычным. Помимо стихотворений «на случай» [20] Волконская являлась автором четырех новелл, написанных на французском языке — «Quatre novelles» (M., 1819). Известно, что новелла из светской жизни «Лаура» «не оставила задорного впечатления» в Вяземском, хотя он заметил в ней «тонкие  наблюдения и счастливые выражения» [21, 319]. В 1821 году Волконская сочинила драматическое либретто к собственной театральной постановке  «Giovanna d’Arco» (Рим,  1921), которое
подарила Пушкину в 1826 году. Но оба этих произведения были рассчитаны на узкий круг. Историческая повесть «Tableau slave du cinquieme siecle» («Славянская картина пятого века»), впоследствии в русском переводе Шаликова выдержавшая два отдельных издания (М., 1825, 1826), была напечатана в Париже в 1824 году анонимно; тем не менее в рецензии «Courrier anglais» авторство Волконской было объявлено [22]; этот отклик, принадлежащий Стендалю, оказался единственным, не содержащим похвал и объявившим повесть экстравагантным (с нравоописательной точки зрения) вымыслом. Остальные критики «Славянской картины» единодушно отметили чистоту стиля «неведомой» иностранки [23]. За «изящное творение», которым обогатилась французская литература, предложено было даже наделить автора правом на французское гражданство [24]. Именно эта статья, переведенная Г<речем> для «Сына Отечества», вместе с комментарием переводчика, оказалась первой русской рецензией на «Славянскую Картину». Г<реч> обещал русским сочинительницам «незаслуженный еще у нас венок установления слога разговорного, письменного, повествовательного» и «вечную славу», ежели решатся «оставить чуждые знамена, под которыми идут рядовыми», когда в Отечестве «не заняты места полководцев» [25]. Среди факторов, подвигнувших княгиню на изучение русской словесности, отмечают влияние русских художников в 1820-22 гг. в Риме [13], а также занятия русским языком с некоторыми представителями «архивной компании» — широко известны воспоминания М.А.Веневитинова, в домашнем архиве которого хранился лист сказки-импровизации «Пампушки» с исправлениями С.П.Шевырева [26]. Представителям именно этого круга принадлежит отзыв о    княгине как о таланте, потерянном для
России (И.В.Киреевский), о несостоявшемся ее предназначении посредницы между двумя культурами [27], о «деликатности и эстетизме» ее стиля (С.П.Шевырев), о ненаписанной русской «шатобриановой прозе» [28]. Именно около 1826 года, в период интенсивного общения с кругом «Московского Вестника», княгиня начала работать над русским вариантом своей исторической повести «Ольги», являющейся, по словам сына З.А.Волконской, А.Н.Волконского, более поэмой в прозе, совокупностью наблюдений народных нравов и обычаев [29], и хотя, судя по некоторым ее письмам (например, письму к Шевыреву [30]), не вполне хорошо знала русский язык; однако именно в ее «московский период» у Волконской была возможность стать русской писательницей и она чуть не стала ею, при поддержке издателя «Дамского Журнала» Шаликова, с одной стороны, и круга «Московского Вестника», с другой.

4. Исследования, посвященные литературным отношениям Зинаиды Волконской,

4.1. Волконская и Пушкин. В.Г.Белинский, замечая, что поэт «не мог не быть художником даже в светском комплименте», приводил в доказательство послание «Княгине З.А.Волконской» [31].

С.А.Венгеров предположил, что княгиня и поэт были знакомы еще до высылки поэта из Петербурга и встречались у многочисленных общих знакомых [32]. Выяснить, так ли это было, попыталась Р.Е.Теребенина в статье «Пушкин и Волконская», напечатав перед тем, в 1972 году, свою источниковедческую статью
«Автограф послания Пушкина к З.А.Волконской», и пришла к выводу: Пушкин лично знаком с Волконской, видимо, не был, хотя мог знать о ней или даже видеть ее во время недолгих приездов княгини в Петербург в 1817 и 1819 гг. [33, 137]. Судя по всему, познакомились они лишь в 1826 году. Теребенина предложила свой ответ на вопрос, что за литографированный портрет должен был получить Пушкин в дар от княгини вместе с ее письмом и «Джиованной д’Арко»: часть портрета Волконской (авторства Ф.Бруни) в роли Танкреда [34]. Либретто подчеркивало многообразные таланты — поэтические, композиторские, таланты актрисы и певицы. Вывод Д.Д.Благого о резкой неприязни Пушкина к «модному светскому салону» Волконской исследовательница считает несправедливым. В приведенном высказывании сквозит раздражение, которое нельзя считать окончательной оценкой, помня высказывание Пушкина о своихрезких и необдуманных суждениях в период так называемой «хандры». «Если бы поэт в самом деле с «резкой неприязнью» относился к салону Волконской, <…> то просто непонятно, почему и зачем он бывал там <…> и как мог написать послание». Поэту «не импонировала широта салона Волконской и, возможно, тонко уловленная и переданная им в послании атмосфера его высокого романтического эстетизма и преклонение перед хозяйкой («царица»). Поэт тяготел к непринужденно-дружеским кружкам, а в поэзии шел своим путем, утверждая принципы реалистического показа действительности» [33, 141—142]. Однако общение с княгиней не прошло бесследно для поэта. Он мог видеть, какдоказывает Теребенина, записку г-жи де Сталь, адресованную Волконской в августе 1812 года. Исследовательница проводит убедительный    сопоставительный    анализ    записки    де    Сталь
10

(приведенной, возможно, не полностью в книге А.Трофимова) к Волконской и аналогичной записки к Полине из «Рославлева» Пушкина. Помимо этого, имя Зинаиды Волконской созвучно именам героинь двух набросков Пушкина (Волконская — Вольская). Некоторые черты ее психологического облика, образа жизни и биографии Пушкин, «возможно, использовал при создании» своих героинь, но считать княгиню их прототипом не следует [33, 143]. В 1836 году, в один из последних приездов Волконской в Россию, встреча ее и Пушкина могла состояться, поскольку «Волконская виделась с людьми, с которыми Пушкин в то время тесно общался» [33, 145].

Важнейшее место в теме «Пушкин и Волконская» занимает работа В.Э.Вацуро «Эпиграмма Пушкина на А.Н.Муравьева» [35]. Первое посещение Пушкиным Волконской (в 20-х числах сентября 1826 года), когда она пела романс «Погасло дневное светило…», а он был «живо тронут», вовсе необязательно прошло удачно, если при большом стечении посетителей хозяйка представила поэта как прославленного сочинителя Пушкина (чего тот, по словамсовременников, терпеть не мог). Именно тогда ей пришлось искать посредничества Вяземского, чтобы доставить «неуловимого» «мотылька» Пушкина на литературный обед. Комплиментарное послание «Княгине З.А.Волконской» («Среди рассеянной Москвы…») преследовало отчасти дипломатическую цель. Связывая определенные надежды с журналом, Пушкин сталкивается с противодействием своей журнальной политике. Это противодействие неожиданным образом соединяется с такой функцией салона, как создание репутации автора, в данном случае начинающего поэта А.Н.Муравьева. Муравьев благожелательно принят   «Московским Вестником» и в салоне Волконской. Он не
11

желает прислушиваться к критике, исходящей из пушкинского
круга. Муравьев старается воздействовать на круг «Московского
Вестника» также и через княгиню Волконскую: посвящает ей стихи
«Певец и Ольга», где адресат выведен «могучей женой» (здесь
возникает перекличка с одой «Александру I», недавно написанными
стихами Волконской). Манипуляция Муравьева с отбитой рукой
Аполлона на лестнице Волконской, с целью написать
автоэпиграмму и снова привлечь к себе внимание, влечет
эпиграммы Пушкина и Боратынского. Настояв на публикации
своей эпиграммы про издохшего Пифона и Бельведерского
Митрофана (Митрофана с бельведера особняка Волконской),
Пушкин таким образом все же утверждает на страницах журнала
свою эстетическую позицию. Связанное с этим происшествием
недовольство редакции, возможно, отчасти и призван погасить
мадригал о «Царице муз и красоты». Уничижительное уподобление
себя «цыганке кочевой», которой «мимоездом» «внемлет» Каталани,
привносит в комплиментарность стихотворения скрытую
язвительность.       В.Э.Вацуро            подчеркивает       сложность

взаимоотношений московского литературного круга, с которым достаточно тесно связана Волконская, и пушкинского, предлагая свою реконструкцию апокрифа В.Горчакова о «светской затейнице» Аделаиде Александровне и посвященных ей «первоапрельских» стихах.

4.2. Волконская и Веневитинов. Взаимоотношения Волконской и Дмитрия Веневитинова освещены широко: в любом издании сочинений Веневитинова непременно упомянуто и о Волконской. Произведения Веневитинова не только породили красивую «внутрисалонную» литературную легенду, своеобразную
12

«визитную карточку» салона, — как и посещения его Пушкиным —
но и превратились в часть салонных литературных действ. Так, в
собрание стихотворений Веневитинова 1940 года, с предисловием
В.Л.Комаровича, входит разысканный в архиве водевиль
Веневитинова «на случай» именин княгини, «Fete impromptu»,
«Нежданный праздник». В этой пьесе, написанной непосредственно
перед отъездом поэта (жизнь и литература здесь переплетены)
Веневитинов         выводит         Волконскую         олицетворением

шеллингианского синтеза искусств — музыки, живописи, скульптуры и поэзии (как известно, эта тема перекликается с его философским творчеством).

Исследование С.Н.Дурылина «Любомудры у Гете в Веймаре» [18] заставляет обратить внимание на ближайшего друга Дм.Веневитинова, Н.М.Рожалина, переводчика «Вертера» и единственного, кто вызвал симпатии Гете во время визита Волконской. Рожалин у Волконской бывал, это следует из писем к нему Веневитинова [36]. Несколько освещает этот персонаж и взаимоотношения его с Волконской публикация «Из истории взаимоотношений З.А.Волконской и «архивных юношей»» [37]. Благодаря Рожалину и его трепетному отношению к А.П.Елагиной удается в какой-то степени сопоставить два одновременно существующих, но не соприкасающихся между собой явления московской культурной жизни — салон Волконской и салон Елагиной, посредниками между которыми выступают любомудры (в главе VI данной работы предпринята попытка по возможности точно указать имена представителей «архивной компании», ставших постоянными посетителями Волконской).
13

4.3. Волконская и Гоголь. Интересными документами дополняет эту тему новейшее исследование Е.И.Ляминой и Н.В.Самовер «Бедный Жозеф», посвященное жизни Иосифа Виельгорского (М., 1999), однако тема «Волконская и Гоголь» хронологически выходит за пределы данного исследования.

4.4. Волконская и Шаликов. Важную роль в сочинительской судьбе княгини сыграл кн. П.И.Шаликов и его русский перевод «Славянской картины» («Дамский Журнал», 1825, №№ 1-4; отдельные издания, М., 1825 и 1826 гг.). Широкое распространение «Славянской Картины», предпринятое Шаликовым, сделало возможным членство княгини в научных обществах — ОЛРС и ОИиДР. Связав свою литературную судьбу с Шаликовым, Волконская обрела поддержку и других московских карамзинистов — Н.Д.Иванчина-Писарева (в отличие от Шаликова, далеко не сразу решившегося воспеть княгиню), М.Н.Макарова (в «Дамском Журнале» №1 1826 года посвятившего Волконской публикациюисторической повести). Посвящения Шаликова на страницах «Дамского Журнала» могли выступить своего рода моральным поощрением и стимулировать появление опытов Волконской на русском языке. Количество поэтических посвящений (не учитывая описаний музыкальных мероприятий) с 1825 по 1827 год довольно велико, включая и одно (отмеченное значком «*») анонимное: «Творение Твое Тебе же посвящает…», «Под небом счастливым Авзонии прелестной…» [№1, 1825, С.3,36]; «К княгине Зинаиде Волконской, приславшей мне предыдущие стихи», «На избрание Княгини Зенеиды Александровны Волконской в Почетные Члены исторического Общества» {^Блестящих дожили времен…») [№23, 1825, С.182-183]; «Княгине Зинаиде Александровне Волконской»
14

(на сочинение оды «Александру I») [№2,1826, С.75], «К ней же. При посылке стихотворений А.С.Пушкина», «Корине. При посылке книги: Калужские вечера, или сочинения и переводы в стихах и в прозе военных Литтераторов» * [№4, 1826, С. 163]; «Княгине Зенеиде Александровне Волконской (которая пела ею положенные на музыку с хором свое известное стихотворение: Александру Первому)» [№8, 1826, С.70-71], «Княгине Зенеиде Александровне Волконской (При посылке вновь Дамского журнала)»[№2, 1827, С.77]. Появление психологического этюда Волконской «Добродушие» в «Московском Вестнике», а также напечатанные там знаменитые стихи А.С.Пушкина о «Царице муз», вероятно, тяжело отразились на отношении Шаликова к княгине, обидели его: своим творчеством она, оказывается, вовсе не намерена украшать страницы его журнала, да и какие-либо посвящения известных поэтов ей также вряд ли покажутся здесь. «Замечание на статью К.З.А.Волконской, под заглавием: Добродушие, напечатанную в 20м номере Московского Вестника», помещенное в №22 за 1827 год, стало последней статьей, связанной с именем Волконской в этом журнале. До января 1829 года Шаликов ничего для нее не создал, пренебрег даже «случаем» отъезда в Италию, но все же простил «неверную» — будучи в Риме в 1831 году, посетил Волконскую и даже сочинил для нее стихи [2, 215, прим.110].

Некоторые публикации в «Дамском журнале» (анонимные эпиграммы, объектом которых стала Волконская [№6, 1826; №9, 1827]) свидетельствуют о том, что экспансивное проникновение имени Волконской на страницы московских печатных изданий не осталось незамеченным; избрав объектом эпиграммы Волконскую, их авторы старались уязвить иных персонажей литературной жизни Москвы, тех, кто протежировал княгине. На момент написания
15

первой эпиграммы, в апреле 1826 года, такой фигурой мог быть кн. П.А.Вяземский, все еще тесно связанный с «Московским Телеграфом», где относительно недавно была напечатала ода «Александру I». Об этом рассказывается в главеVII.

4.5. Волконская и аббат Андре Мериан. Имя Андре Мериана фигурирует во всех исследованиях, посвященных Волконской: он был научным руководителем ее изысканий; Мериану удалось вдохновить Волконскую на создание «Славянской Картины» и «Ольги». Смерть его, весной 1828 года, если и не положила конец последней повести (количество глав ее впоследствии не увеличилось, появился лишь русский их эквивалент), то в значительной степени лишила Волконскую стимула для дальнейшего творчества. Переписка Мериана и Волконской рассматривается в главе I данной работы.

5. Литература об архиве Волконской

Несмотря на то, что о римской вилле Волконской и об архиве говорится так или иначе во многих работах, необходимо упомянуть наиболее важные исследования: Буслаев Ф.И. Римская вилла кн. Волконской // Вестник Европы. 1896. №1; Полонский Я.Б. Литературный архив и усадьба кн. Волконской в Риме // Временник общества друзей русской книги. Вып.4. Париж. 1938; Trofimoff A. La princesse Zeneide Wolkonsky. De la Russie imperiale ‘a la Roma des papes. Rome. 1966; Файнштейн М.Ш. Писательницы пушкинской поры. Историко-литературные очерки. Л. Наука. 1989; указанные
16

работы    Р.Е.Теребениной;    И.Н.Бочарова    и    Ю.П.Глушаковой; В.М.Фридкина; И.£.Канторович.

Попытке воссоздания литературной позиции салона кн. З.А.Волконской (намеченной в работах Дурылина, Азадовского, Лотмана, Вацуро, Охотина) предназначена эта работа; задача выполняется на основе критического анализа документальных источников «московского периода» Зинаиды Волконской. Прилагаемая к данному исследованию летопись московского салона, с октября 1824 по январь 1829 года, по возможности учитывает максимально широкий круг посетителей, время и обстоятельства вхождения их в салон, предысторию общения с хозяйкой (например, начавшееся журнальными путями ее знакомство с Шаликовым), появление литературных текстов (разной степени известности), ставших результатом деятельности салона или оказавшихся в сфере этой деятельности, созданных хозяйкой или же ее посетителями. Все это позволяет охарактеризовать литературную позицию салона Волконской.
17

Глава I. Волконская и Мериан

Первые литературные опыты Волконской. — Ее наставник Андре Мериан. -«Сочиненьице» адмирала Шишкова. — «Четыре новеллы». — «Лаура». П.А.Вяземский о ней. — «Джиованна д’Арко». — Египтолог И.А.Гульянов. -«Славянская картина пятого века». — Письмо дипломата Козловского. — «Куда девалась княгиня Зинаида». — Опасения Мериана. — Славянская красавица в костюме Евы. — Грамота на французское гражданство. — На медведях или на оленях выехала из Петербурга русская писательница. — Приезд в подмосковное Иваньково. — «Русское общество» и «Русский журнал». — Рекомендательное письмо А.С.Шишкову. — «Ольга».

/Тогда  осенью   1824 года княгиня  Зинаида Александровна

Волконская приехала в Москву, она не была русской писательницей и собственно писательского «стажа» у нее было не много.

Поэтические опыты «на случай» и сатирические куплеты, исполняемые на мотив известных арий, создавались Волконской, в то время княжной Зинаидой Белосельской, в детстве [38] и в юности [6; 198-200, 204-212], однако неизвестно, решилась ли бы она вступить на поприще внесалонной литературы, если бы не аббат Андре Мериан.

Филолог-лингвист по призванию и швейцарец по происхождению, Мериан в качестве представителя русской дипломатической миссии посетил многие государства Европы. Он был намного старше Зинаиды Александровны и, по-видимому, приходился знакомым ее отцу, дипломату кн. А.М.Белосельскому-Белозерскому. В 1820 году, когда завязалась эта переписка, Волконской исполнилось тридцать, но она все еще казалась ему юной девочкой.
18

Мериан писал ей письма на двадцати листах, и сквозь его дипломатическую любезность проглядывала искренняя привязанность. Это не мешало ему излагать целыми страницами свою лингвистическую систему, из которой следовало, в соответствии с Библией, что все языки — не что иное как диалекты, исходящие из одного божественного источника (именно это он доказывал всю жизнь) [39]. Волконская отвечала, в зависимости от настроения, длинными или короткими, но холодными письмами. Обретя склонную к филологии собеседницу, Мериан надеялся, что в дальнейшем княгиня сможет представлять его интересы в русских научных кругах, с которыми был давно связан, -пропагандировать его систему, покровительствовать тем или иным лицам (или трудам). Требовалось только, чтобы Волконская полноправно вошла в эти круги.

Особое значение придавал Мериан персоне адмирала А.С.Шишкова, поскольку Шишков являлся президентом Российской Академии и к тому же оказал ему какое-то содействие: «он единственный, кто меня понял — и единственный, кто мне помог — и единственный, кто что-то сделал — и потому я питаю к нему уважение и бесконечную преданность» [40]. Вероятно, Мериану казались привлекательными лингвистические поиски адмирала, его «корнесловы».

«Наш достопочтенный Шишков, уверен, примет Вас как возлюбленную дочь. Вы будете усладой старых лет, у Вас те же вкусы, те же чувства, та же любовь к отечеству. Я помолодею, видя Вас там», — писал Мериан Волконской 4/16 декабря 1824 года. В это время она уже была в Иванькове, подмосковном имении своей сестры Магдалины Александровны и ее супруга А.С.Власова [41].
19

Но осуществить задуманное было не так просто.

В 1819 году Волконская издала на французском языке в Москве четыре изящных новеллы, навеянных «светом и чтением» [42]. Она посвятила их своей родственнице, супруге министра кн. П.М.Волконского, Софье, с которой они в 1812-1813 году в свите императора проехали через всю Европу. Тогда (в 1813 году) Зинаида Волконская познакомилась с Шишковым и не произвела на него благоприятного впечатления — княгиня, с точки зрения адмирала, принадлежала к той категории людей, «которые хотя и одарены умом, но рассуждают, как младенцы, что в России без воспитания французского и спектаклей не может быть просвещения» [43, 322-323]. Однако вскоре адмиралу представился случай проявить свою снисходительность. «Приближаясь к Дрездену, вздумалось им, по приезде в него, дать государю маленький праздник, в котором они две и третья, также путешествовавшая с нами, госпожа Салданша, урожденная Хитрова, хотели сами дома у себя, сыграть перед ним сочиненную на поход наш пиеску. Они просили меня написать оную. Желая услужить им, я охотно за это взялся», — сообщал Шишков в записках, — «и, написав для опыта одно только начало, принес к ним, чтобы прочитать и узнать, то ли им надобно, и так ли я начал. Опыт сей им понравился, и они на некоторое время оставили его у себя. На другой день пришел я к ним и услышал, что намерение их не имело успеха: государь был у них и, неизвестно по какой причине, на то не согласился. Таким образом, начало сего маленького сочиненьица осталось без продолжения» [43, 187-188].

По поводу «Четырех новелл» Мериан высказался очень осторожно, поощряя Волконскую, как мог: «Вы по-прежнему не
20

пишите, поскольку писать — не ваше занятие! Я с величайшим нетерпением жду того, в чем Вы меня обнадежили. Воспользуйтесь колоритом страны. Не бойтесь живописать с натуры. Это французское однообразие, которое сообщает одинаковый лоск пяти частям света, под тем предлогом, будто бы того требует хороший тон, — всегда избегайте его, как Вы сделали в новеллах» [44] (речь в письме, судя по всему, шла о драматическом либретто, написанном Волконской в 1821 году к собственной оперной постановке «Джиованна д’Арко» и тогда же изданном в Риме). В такой дипломатической форме Мериан решился указать, с чем не справилась Волконская, по крайней мере, в новеллах экзотических — американской, африканской и индийской. В них она вывела, согласно установлениям сентиментализма, добродетельных аборигенов, изъясняющихся языком пасторалей минувшего века, и женщин племени Мандинго,отважно поборовших религиозные предрассудки, как того требовало Просвещение (героини сбросили иго кровожадного божества Мумбу-Юмбу). Лучше других получилась европейская новелла «Лаура», о разочаровании светской жизнью; здесь угадывались автобиографические мотивы. Кн. П.А.Вяземский, которому книга досталась от самой сочинительницы, приехавшей в Варшаву ок.30 сентября 1819 года [45, 318] (возможно, в это время и состоялось их знакомство), 1 октября в письме А.И.Тургеневу вспоминал, что «княгиня Зенеида» читала ему рукопись и та «не оставила задорного впечатления» [45, 319], но 4 октября, уже прочитав книгу, заметил: в «Лауре» «есть тонкие наблюдения и счастливые выражения» [45, 322]. «Сейчас отдал я княгине Зенеиде книгу Сопикова: она сбирается писать что-то о русской словесности.  Велик русский Бог! Она мила и русская: не
21

сомневаюсь в успехе или, лучше сказать, в удаче», — сообщал Вяземский двумя строками выше, удивляясь избранному Волконской предмету будущего исследования. Можно предположить, что осенью 1819 года Волконская уже обдумывала «Tableau slave du cinquieme siecle»,   «Славянскую картину пятого

века».

Историческая повесть княгини вышла в свет в начале 1824 года во Франции. В ней, как предуведомляла сочинительница, она желала «сделать известными некоторые любопытные подробности о Славянах пятого века» и для того решилась «соединить в простой, но довольно новой картине все, что дошло до нашего сведения о племенах, живших вблизи Днепра: их занятия, обычаи, нравы и богослужение» [46]. Таким образом, ее новое произведение отличалось от прежних — оно предназначалось широкому кругу читателей, в отличие от «Четырех новелл», своеобразной пробы пера в прозе, или драмы в стихах «Джиованна д’Арко», написанной на итальянском языке для «частного и оченьнебольшого театра», лишь волею судьбы (так говорилось в предисловии) ставшей известной читателю [47, 5-6].

Ради издательских дел Волконской пришлось побывать в Париже [48, 153], на радость проживавшего там Мериана. Отвечая в августе 1824 года на письмо княгини из Вены, Мериан вспоминал о ее отъезде [49]. Волконская отправилась сначала в Петербург [48, 152], а потом в Москву, где ее ждали еще летом. А.Я.Булгаков сообщал 28 июля брату Константину: «Был я у Никиты [Волконского] давеча <…>. Очень чистосердечно уверял, что не понимает, куда девалась кн. Зинаида; последнее ее письмо из Мюнхена должно бы быть здесь уже; вверил мне по старой дружбе, что лежит здесь к ней письмо от Государя, а   что
22

какой-то из людей Козицкой уверил его (мужа-то!), что жена его в Москве уже не будет совсем <…>» [50, 74]. Возможную дату приезда Волконской в Москву следует, вероятно, отнести к началу октября: в декабре 1824 года Мериан «с нетерпением» ждал «письменного сообщения» из подмосковного Иванькова «о том, что произошло 11/23 октября». И спрашивал, «отыскала ли себя Зинаида в русском календаре», подразумевая святцы и день ее именин [51].

За недолгое пребывание в Петербурге Волконская убедилась, насколько сложно совмещать здесь «амплуа» исследовательницы славянских древностей и великосветской дамы. Именно тогда кн. Петру Борисовичу Козловскому пришлось утешать ее: «Пусть не смущают вас души холодные, невежество и насмешка. Высшее общество имеет свою заслугу, но никогда в вещах серьезных: последних оно не терпит — они беспокоили бы его, указывали на умственные преимущества, не совместные с этой ровностью, с этим выглаженным, что составляет сущность его. Высшее общество отрицательно; в нем нет ничего выдающегося, следовательно, ничего возвышенного. Оставьте друзьям тот источник, который освежает и обновляет все, до чего он касается. Музыка — не для глухих, истинное знание — не для пустоголовых, легкомысленных шутов. На них можно жаловаться, но вылечить их невозможно». [52]

«Искренняя привязанность моя к Вам, столь долголетняя, заставляла меня сожалеть о времени, теряемом Вами на занятия, по моему мнению столь недостойные Вашего участия», — писал Волконской император несколько лет назад [53], когда Волконская вышла на сцену на глазах у всей Европы, несмотря на свою принадлежность к высшему свету.   Однако с точки зрения
23

Мериана науки и искусства нуждались «в своей Екатерине Второй» [54], да и труды Волконской должны были наконец способствовать реализации его планов.

Он снабдил свою ученицу (трудившуюся в это время над повестью «Ольга» — 25 января 1825 года Волконская уже посылала Мериану первые главы [55]), рекомендательным письмом к Шишкову. Мериан, видимо, все же не в полной мере представлял себе одиозность персоны Шишкова в русской литературной жизни, если отправлял к нему сочинительницу французского романа, в основу которого были положены первые главы «Истории Государства Российского» Н.М.Карамзина.

«Хорошенько подумав, уже после того, как надписал ваш адрес, я решился снабдить Вас письмом для адмирала Шишкова, президента Русской Академии, члены которой перечислены в имеющемся у вас томе Известий», — писал Мериан. — «Г-н Шишков во главе:

1.  всего славянского

2.           всего, что касается изучения языка вообще.

Это именно та возможность, которая вам приличествует. Однако поскольку сей почтенный старец практически не может сопровождать вас столь часто, сколь это необходимо, я прошу его <.. .> назначить несколько человек, более подвижных, нежели он, дабы облегчить ваши изыскания, предоставить вам сведения доступные и сообщить президенту ваши вопросы, которые, я в этом убежден, становятся настоящим праздником, если предстоит встретиться с дамой, в которой есть то, чего я не находил в мужчинах, не раз о сем сожалея: любовь к истине, непредвзятость, живой интерес ко всему благому и исконному.
24

Именно эту огромную радость, которая так мало ценится, я собираюсь доставить почтенному главе серьезных изысканий.

Остается только присовокупить означенное к моему письму, княгиня, и отослать вместе со Славянской картиной.

И последняя просьба Вашего покорнейшего слуги. Да не охладит стужа, которая Вас теперь окружает, Вашего усердия к истории и языкам! Храни Вас Господь от досадного положения ученой женщины, оставьте его дурнушкам — но на него вам укажут при первой же возможности; <храни Вас> от этого бесцветного вздора, который тем хуже, чем более завоевывает видимого расположения, которое на деле ничего не значит.

Не будьте ученой, пусть ученые будут в вашем распоряжении, поощряйте их в создании трудов для Вас и обогащайте свой вкус и редкую восприимчивость сокровищами, которыми они Вас одарят.

Ничто не мешает Вам оставаться юной, прекрасной, в высшей степени любезной — и в то же время быть покровительницей новой системы, которая образовывается и распространяется, или, что более вероятно, всего древнего, что поднимается из бездны вод <…>. Вы будете богиней истины и простоты <…> — она пренебрегла Олимпом. Специально для тех, кто не желает, чтобы княгиня занималась филологией. <…>» [56].

Планы Мериана, которые предстояло воплотить Волконской, действительно, отчасти касались некоторых ученых — например, египтолога (также дипломата) И.А.Гульянова. В конце мая 1824 года, посреди своей обыкновенной лингвистической лекции, Мериан сообщал, что «Общая грамматика» Гульянова близится к блистательному завершению и добавлял: «Если княгиня Z. соблаговолит по своем возвращении в Россию ободрить его и внушит Президенту русской Академии, членом и протеже которой
25

Гульянов является, хоть немного его поощрить, академия сообщит ей больше источников, чем может понадобиться. Он [Гульянов] -величайшая ее гордость. Сегодня мало кто хочет верить в то, что говорю я насчет Гул[ьянова]. <…>» [57]. Неизвестно, предприняла ли что-либо княгиня Зинаида и каким образом, но в июне 1824 года Мериан писал ей: «Гульянов чрезвычайно Вам обязан. У него на всем свете нет никого, кроме Вас, мадам, и меня, и г-на Ш<ампольона?>, а у сего нет времени заниматься им» [58].

«Не могу расстаться с Вами, мадам, не прибавив еще словечко, — говорилось в том же письме. — В нашем общении, с Вашего позволения, я преследую две цели. — Первая — последовательно предоставить Вам все, что могу найти касательно Ваших славянских картин <…>. Вторая <…>: осветить те полезные труды, которые еще не переправились с правого берега Немана на левый. И все это может послужить России

1.  к ее славе

2.          к ее благосостоянию.

Но чувствую, что без Вас я не преуспею. Приведу один только пример, он Вам известен:

Все, что за несколько лет уяснено и сказано Западом на предмет происхождения и единства языков, было сказано в Санкт-Петербурге в 1815 году и напечатано. Кто знал о том по эту сторону Немана? Никто.

Теперь, в июне 1824, я издаю все это на французском, в Париже (и возымею честь Вам послать). Теперь — можно сказать, десять лет спустя, — она станет известна; и открытие ее, превратившееся в событие заурядное, может повредить ее блеску» [59]. (В этом письме речь шла о деле жизни Мериана, книге     «Synglosse,   или   Начала  сравнительного  языкознания»,
26

опубликованной в 1826 году в Карлсруэ, а в Париже — только в 1828 вместе с наблюдениями над корнями семитских языков Клапрота. Последняя страница этого издания легла под пресс, когда автор скоропостижно скончался от кори, проболев несколько дней [60].)

Критические статьи на «Славянскую картину» немного беспокоили его и заставили написать Волконской следующее:

«Мадам,

Я ухватился за эту оказию, чтобы сказать Вам словечко насчет критик, которые могут последовать на Ваш труд, как повелось еще со времен Гомера. Не бойтесь их. Что касается текста, он простой и правдивый (той поэтической правдой, которая лучше всякой другой); <…> он полон чувства (а не сантиментов), он нравственный, располагает сердце к добру; думаете, что те читатели, которых Вы изберете, не заметят этого? А другие… какие последствия думают они учинить Вам, в вашем положении? Простите их, вот и все. Что касается примечаний, они бывают двух видов <…> » [61].

В большинстве своем критики высказались о «Славянской картине» благосклонно, за исключением «Английского курьера» (Courrier anglais. New monthly magazine), где иностранную литературу обозревал Стендаль. Авторство повести указывалось здесь без всякой анонимности. Вероятно, из-за этой рецензии, появившейся 1 июля 1824 года, Мериан и отправил Волконской письмо «насчет критик». Стендаль писал:

«…стыдливость парижских дам сильно шокирована странностью облика героини этого романа. Правду сказать, я изрядно затрудняюсь описать наряд прекрасной славянки, или скорее отсутствие оного. Хотя мадам Волконская претендует на
27

историческую достоверность повествования, представляется весьма диковинным, чтобы славянки, которые проживают отнюдь не вблизи экватора, до такой степени обходились без портнихи -пусть даже и в пятом веке — что предавались своим занятиям в костюме Евы до ее роковой встречи со змием.

Читаешь этот роман с любопытством несмотря на его экстравагантность. И в Париже можно найти подтверждение словам Наполеона: «Приподнимите складку красиво уложенного жабо Русского — и вы отыщете медвежью ворсинку». Если это высказывание можно отнести к книге мадам Волконской, то по тем же соображениям, по которым о трудах графа Орлова скажешь: они необычны потому, что того требует русское перо.

Княгиня многократно цитирует историю Карамзина. При помощи шестьдесяти двух примечаний она изо всех сил старается продемонстрировать, что каннибальские нравы ее персонажей действительно были свойственны пятому веку». [22]

Судя по другой рецензии, напечатанной в «Revue Enciclopedique», можно предположить, что издание не было анонимным и для Марка-Антуана Жюльена, одного из основателей этого толстого аналитического журнала:

«Это изящное сочинение, в сущности, не роман, не обычная повесть, а полотно, краски и персонажи которого определенно обладают чертами исторического правдоподобия. Автор, не пожелавший открыться — мы сожалеем, что не можем назвать его имя — иностранка, умная и любезная, русская княгиня (Г-жа З.В.), которая предает свой пол изысканностью и свежестью стиля, всегда чистого, элегантного, гармоничного — и становится достойной соперницей нашим французским дамам, наиболее искушенным  в  искусстве письма. Эрудиция, столь редкая среди
28

женщин и слишком небрежная порой даже у мужчин, занимающихся историческими исследованиями, здесь приходит с полезными материалами на помощь воображению» [62].

«В этом сочинении, поистине оригинальном, глубочайшая просвещенность и истинные познания скрываются заманчивой прелестью нежной привязанности… Если мадам не француженка, она заслуживает ею быть: Франция принимает ее, и очаровательное произведение, которым она обогатила литературу нашу, послужит ей грамотой на гражданство», — писал в газете «Drapeau Blanc » А.Мартенвиль [63].

О содержании повести сообщалось в обозрении культурной жизни «Le diable boiteau» («Хромой бес») [64] (не без иронии, однако вполне благожелательно) и в «Gazette de France» [65], где тоже обнаруживалась «медвежья тема», но уже не в виде Наполеоновых речей.

Эта последняя рецензия, месяца через два после ее появления, приведена была полностью на русском языке в «Сыне Отечества» [66, 117-134], в разделе «Иностранная литература», под названием «О книге: Славянская картина пятого века», и содержала, в частности, неожиданный вывод комментатора: сама ли «Русская дама» написала сию книгу? («<…> охотно верим, что она сама написала сию книгу, ибо знаем, что многие Русские дамы очень хорошо пишут по-Французски и что таланты не чужды нашим соотечественницам; но к чему возбуждать в нас неприятное чувство подозрения, что красоты книги, выходящей с именем Россиянки, принадлежат какому-нибудь услужливому иностранному Литератору, а великолепные критики обязаны своим происхождением гостеприимству Автора!» [66, 133]).
29

Переводчиком-комментатором, по всей вероятности, выступил Греч (статья была подписана начальной буквой его фамилии). Автор французской рецензии, г-н Кольне (Colnet), всячески хвалил сочинение княгини, объявил повесть находкой для драматургов, «стоит только рассказ переложить в действие» [66, 125]; что касается исторического содержания, читатель найдет в ней «верное и занимательное изображение нравов древнего народа, от коего многие другие ведут свое начало, особенно один, на который ныне обращены глаза всей Европы, и на который ей надлежало бы обратить оные гораздо ранее. <…> смешивая <…> Историю с вымыслом, Сочинительница умела избежать упреков, кнесчастию очень справедливых, кои делаются мнимо-историческим романам. Истина и ложь не перемешаны в ее сочинении. Читатели ее, хотя она и не брала на себя труда подписывать под каждою страницею: это происшествие историческое, легко отличают мечты воображения от истины исторической» [66, 123]. «Г-жа заслуживает благодарность и за то, что <…> слишком не нацепляла приключений, не спутала завязок, которые своею запутанностью вредят занимательности: это достоинство конечно будет оценено истиными знатоками. Фонтенель не утомлялся чтением и перечитыванием Принцессы Киевской <…>» [66, 125-126]. Единственный упрек рецензентакасался мифологического элемента, этимологического аспекта которого рецензент не понял, поскольку, вероятно, не читал первого тома «Истории…» Н.М.Карамзина — труда, взятого за историческую основу повести: «Сочинительница вывела в своем романе некоторые Египетские божества <…>; но должно признаться, что прикочевав к днепровским берегам, они не много выиграли.  Перемена,  к которой их приневолило воображение,
30

более своевольное, нежели игривое, их не украсила… Бедные нимфы! Нельзя о них не пожалеть, видя, как они «качаются посреди льдов и греются на лучах солнечных». Но так Север их переделал; такими и Сочинительница должна была их представить» [66, 128-129]. В заключении Кольне замечал, что слог романа красив и чист, однако «Два или три несколько смелые выражения, к которым Критик мог бы привязаться, легко могут быть изглажены при втором издании; ибо Славянская картина пятого века не остановится на первом» [66, 129].

«Не спорим, — писал комментатор, — что удовольствия Авторства гораздо ощутительнее, живее в богатой, универсальной Литературе Французской, нежели у нас. Двадцать, тридцать журналов схватывают новое произведение и превозносят оное похвалами; книжка разлетается в два дня по всему Парижу, в две недели по всей Европе; вскоре достигает Америки и Восточной Индии: на Мартинике и на Иль-де-Франсе восхищаются Русскою Писательницею, спрашивая, на медведях или на оленях выехала она из Петербурга? Но блестящий сей метеор скрывается так же скоро, как появился: тысячи новых произведений вытесняют книгу Русского происхождения, и память о ней остается только в старых газетных листках. — Теперь вообразите себе Россиянку, получившую истинное образование, знакомую с образцами великого и изящного, если не древних, то по крайней мере новых классических Литтератур, понимающую язык и красоты Тасса, Расина, Шиллера, Бейрона, но в то же время напитанную языком родной страны, умеющую изъяснять мысли свои, рожденные и образованные чтением книг иностранных, на том языке, который она за счастие почитает называть своим природным… Русских писательниц    ожидает    незаслуженный    еще    у    нас    венок
31
I

4

 

установления          слога          разговорного,          письменного,

повествовательного, в образовании которого у других народов равномерно участвуют женщины. Не беглые статейки, не куплеты наемных панегириков, чуждых уму и сердцу Русскому, ожидают Русскую Писательницу, а вечная слава в отечестве, подобная той, которою покрылись Англичанки, Француженки, Немки, участвовавшие в образовании и обогащении своей Литературы. <…>[66, 130-131].

Любезные, почтенные соотечественницы наши! Учитесь чужим языкам, особенно Французскому, для обогащения ума своего познаниями, для приобретения средства беседовать с великими Писателями, но учитесь и Русскому, благородному, величественному языку ваших знаменитых предков и не менее славных современников, и если чувствуете в себе голос и влечение истинного таланта, то избирайте орудием его язык ваш, родной, неоцененный! Решитесь оставить чуждые знамена, под которыми вы идете рядовыми, у нас не заняты места полководцев. Ожидаем, зовем, просим вас!» [66, 133-134].

Это «воззвание» не осталось, видимо, незамеченным Волконской — все-таки поводом к нему послужило ее произведение и она несомненно могла назвать себя «Россиянкой, получившей истинное образование, знакомой с образцами великого и изящного», разумеющей Тасса, Расина, Шиллера, Байрона (указать ей на статью мог и Вяземский, конечно же, следивший за публикациями этого журнала, где прежде напечатаны бывали и его стихи и случались небезынтересные для него полемики); но вот «изъяснять мысли свои, рожденные и образованные чтением книг иностранных, на том языке, который она за счастие почитает называть своим природным» ей было
32

непросто, хотя из единичных случаях, предоставляемых ее перепиской, и следовало, что она могла им воспользоваться в случае необходимости.

Когда-то, почти двадцать лет назад, бабушка Марья Дмитриевна и дедушка Яков Афанасьевич Татищевы, в доме которых она некоторое время жила в детстве в первый свой приезд в Россию [1, 44], в письмах к «Зенеидушке» в Петербург обходились без помощи французского языка [67]. Упомянутое «сочиненьице» Шишкова, разумеется, было написано на русском языке и предполагало некоторое его знание участницами спектакля. В письмах Мериану, следуя ему, Волконская охотно приводила русский эквивалент слова, об этимологии которого шла речь в данный момент [68]. Но для того, чтобы ознакомиться с «Историей Государства Российского» Н.М.Карамзина, послужившей главным источником для «Славянской картины», она предпочла французский перевод ее, выполненный Сен-Тома и Жоффре и незадолго перед тем (в 1819 году) появившийся в Париже; недостатка в экземплярах не было — как следовало изперечня подписчиков в конце первого тома, родственники и знакомые Волконской этим изданием обзавелись.

Мериан и не думал утвердить ее в мысли изучать русский язык, для него французский имел непререкаемый статус языка международного. Неизвестно, Мериан ли (а вероятнее всего, он) подал ей мысль об устройстве Societe Russe,«Русского общества», ориентированного на изучение и пропаганду русских древностей, с журналом международного значения, — или что-то другое (к примеру, общение в Риме в 1820-1822 году с русскими художниками [13]) внушило княгине эту идею, но устройство общества и журнал при нем обсуждалась в письмах Волконской и
33

Мериана в конце 1824 — начале 1825 года. Вот что писал Мериан по поводу журнала: «…вчера, 13/25 февраля 1825 принесли мне ваше милое письмо, Мадам, от 12/24 ноября минувшего года, с пометкой Иваньково и сопровождаемое выдержкой из Нестора. <…> Плана общества не могу послать вам на этот раз <…> Журнал я назвал бы Русский Журнал (как и Общество); но полагаю, что придется изготовить его французскую версию. Без этого вы изолируете себя с самого начала. Вот именно, изолируете, или замуруете, что в некотором роде синонимы. В С<анкт>П<етербурге> столько людей знает французский, что найти переводчика не составит труда и обойдется гораздо дешевле. Все гравированное послужит равно для обеих тетрадей, поскольку расход решительно не возрастет, а польза будет. Ибо, во-первых, в России большинство, увы, предпочитает французское чтение русскому, а во-вторых, необходимо оттенить этот выход вовне и выставить напоказ малую толику сокровищ, которыми обладаете» [69].

Но в Москве уже действовало подобное общество — «Общество Истории и Древностей Российских». Волконской оставалось лишь вступить в него, что и произошло вскоре, благодаря ее изданной книге и новым литературным планам, связанным с исторической повестью «Ольга», пока что создаваемой так же на французском языке. Волконская вновь консультировалась с Мерианом и получила от него такое письмо, от которого могла и призадуматься о настоящем впечатлении, составившемся у него после прочтения «Славянской картины». Мериан отвечал, казалось, вполне конкретно — однако почти всюду следуя дипломатической комплиментарности. 16/28 марта 1825 года он писал ей:
34

«Я сейчас получил Ольгу, Мадам, вместе с вашим письмом от 25 января, и, отблагодарив Вас за честь, которую Вы мне оказали, и за доверие, которое Вы мне засвидетельствовали, приступим…

Сначала я прочитал то, что Вы написали в конце третьей тетради, и вот что могу сказать:

Единственный жанр, который Вам подходит, это жанр княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белосельской. Фенелон, Шатобриан, Скотт — прекрасные имена… но никогда не следует подражать.

Ваш жанр — это жанр простой, воздушный, немного мечтательный… и живописный. Это прекрасный и верный пейзаж, одушевленный достойными персонажами.

Возьмем Славянскую картину. Мужчины не превзойдут Вас, если Вы останетесь только женщиной, но такая женщина, как Вы, способна на большее.

Лучшая проза на немецком принадлежит Гете. Вы даже обнаружите определенное сходство между его поэзией (см. мое письмо №19) и его прозой. Вертер, которого Вы легко отыщете, -это продолжение в прозе его стихов, и, если я не ошибаюсь, он переведен. Вот образец. Проза Гете, не схожа ли она отчасти с Вашей?

Что касается примечаний, мне представляется, что это необходимо. Они разъясняют, но они и придают вес, и потом, они просвещают. Они могут даже сподвигнуть некоторых читателей обратиться к источникам. Они же послужат достоинством Ольги. <…>» [70]

«Мужчины не превзойдут Вас, если Вы останетесь только женщиной, но такая женщина, как Вы, способна на большее», — на
35

фоне обычных, свойственных его письмам похвал эта фраза выглядела довольно резкой. Ей следовало создавать «жанр княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белосельской», ориентируясь на «Вертера» Гете, с прозой которого ее литературные опыты не имели и в дальнейшем так и не обрели сходства — как бы того ни хотелось Мериану, смерть которого в 1828 году навсегда подвела черту под окончанием исторической повести Волконской.
36

Глава    II.    Первые   литературные ^успехи    в Москве

Английский, немецкий, польский и русский перевод «Славянской Картины». -Источники «Славянской Картины». — Знакомство с Шаликовым и анонс повести в «Дамском Журнале». — Неприличное примечание и поцелуи Мериана. -Волконская выступает «в пользу наводненных». — Описание «всего этого» в московских газетах. — «Пиитическая дань» Шаликова и патриотические стихи Н.Д.Иванчина-Писарева. — Выход перевода «Славянской картины» отдельным изданием. — Экземпляр повести передан в Общество Истории и Древностей Российских. — Волконская пишет Шаликову на русском языке. — «Славянская Картина» в «Дамском Журнале». — Александр Иванович Тургенев заснул на концерте. — Волконская и Тургеневы. — Волконская рекомендована в Общество Любителей Российской Словесности.

21 февраля 1825 года Мериан сообщал своей «подопечной»:

«…я устроил, чтобы Славянскую картину перевели на немецкий и на английский языки. Ее увидят одновременно на Эльбе и на Темзе» [71]. По-видимому, переводы эти не были осуществлены; правда, в 1826 году в Варшаве каким-то образом вышла «польская переделка» (так указывал словарь Голицына), под названием Ladovid i Miliada, czyli poczatek Kijowa. Obraz Siowian piatego wieku [72].

Но еще в декабре 1824 года кн. П.И.Шаликов, издатель Дамского Журнала, извещал читателей: «в следующих книжках <…> поместится Славянская Картина пятого века — прекрасная повесть, сочиненная Русскою Дамою на Французском языке и приписываемая в Париже Княгине 3. В.» [73]. Объявление было отпечатано мелким шрифтом, в самом низу страницы, в примечании к повести «Эвелина». Это, по-видимому, означало, что «Славянская Картина» оказалась «внеплановым» произведением и что издателю срочно пришлось   засесть за ее перевод, по вполне
37

объяснимым причинам. Прежде всего, повесть вышла из-под пера
дамы. К тому же (и это послужило, видимо, главным поводом к
переводу)  примечания,         составляющие        пятую         часть

миниатюрной книжки, по большей части представляли собой ссылки на первый том «Истории Государства Российского» Н.М.Карамзина, лишь подкрепляемые трудами других известных ученых и исследователей — Клапрота, Александра Гумбольдта, Людвига Гебгарди, Мунго Парка, Давида Стюарта, Томаса Бовдиха, летописью Нестора. Эти источники, надо полагать, обсуждались с Мерианом: совместно с Клапротом была написана его Tripartitum sui de analogia linguarumlibellus (Vienne, 1820-1823), упомянутая Synglosse вышла на французском в Париже (под названием Principes de Vetude comparative des langues, 1828, Paris-Leipzig) вместе с Клапротовыми наблюдениями над корнями семитских языков;Клапрот посвятил Мериану свою книгу Asyapoliglotta [60]; Мериан (с опозданием — может быть, запамятовав о разговоре, если таковой был) советовал Волконской изучить сочинение Гумбольдта «Виды Кордильеров и сооружения коренных обитателей Америки» (Vues des Cordilleres et Monumens des peuples indigenes de I’Amerique, par Al.Humboldt, Paris, 1816) [74]; Гумбольдт же совместно с Кювье комментировал эссе Томаса Бовдиха о его путешествии на острова Мадейра в 1823 году; на эту книгу, вышедшую в Париже только в 1826, Волконская не могла сослаться; она видела другую, но это лишний раз подчеркивало, что ученый мир, используя расхожее выражение, был тесен.

Изобилие ссылок на «Историю Государства Российского» (более сорока), конечно же, произвело впечатление на Шаликова, за которым давно и прочно закрепилась репутация эпигона Карамзина. Вероятно,  тогда же,     около  конца ноября   1824,  произошло  и
38

знакомство издателя с автором. Нет сведений о том, кто именно их познакомил. Это мог быть Вяземский, который не отказывался иметь дело с «Дамским журналом» (по крайней мере, использовать его как арену для полемики) и, зная любовь Шаликова к Карамзину, имел все основания предположить, что «Славянская картина» здесь понравится, а следовательно, будет переведена и опубликована — и действительно, вскоре так и случилось.

Небольшие изменения в тексте переводчику все же пришлось осуществить. Опале подверглось, к примеру, этимологическое разыскание княгини об имени богини любви и деторождения Дзидзиллии, упоминаемой Карамзиным (том 1, гл.З) и Гебгарди в первой книге «Истории Вендо-Славян». Оно помещено было в следующем примечании: «Эта богиня, возможно, соответствует египетской Изиде, а ее имя — содержится в русском слове титька, (titka), грудь, греческом Шоп и немецким zitre, etc., etc». [46, 189]. (Шаликов сократил русский эквивалент, устранил он и бесполезные русскому читателю разъяснения, кто такой домовой и что значит обычай ставить хлеб-соль; от этого в примечанияхпроизошла путаница в нумерации, которая не была исправлена; интересно, что переиздание 1826 года в точности повторяло все огрехи первой книжки). Подобными лингвистическими опытами были наполнены письма Мериана — так, большая часть упомянутого письма, где он будто бы устроил «Славянской картине» английский и немецкий перевод и где речь шла о Русском Обществе, посвящалась этимологии слова baiser (фр. целовать), разбираемом на восьми страницах (вместе с обычаями, с поцелуями связанными, включая и «лобызание славян») на разных наречиях мира. Мериан курьезно огорчался, что теперь, кажется, «большая часть рода человеческого игнорирует поцелуи»     («а жаль,    такой     милый
39

обычай! Мне вспоминается еще век минувший <…>») — и переходил собственно к этимологии [75].

Знакомство Шаликова и Волконской укрепилось после любительского концерта «в пользу наводненных». Концерт состоялся в воскресенье, 7 декабря 1824 года, в зале Российского Благородного Собрания, вечером в половине седьмого (об этом накануне сообщалось в № 98 «Московских Ведомостей»), «…собрали 28 т., пели оба Риччи, Рахманова, княгиня Зенеида; Виелеурские <…> Говорят, есть описание всего этого в Московских газетах. Билеты были по 25р.», — рассказывал Булгаков 8 декабря брату [50, 90]. Изготовленное Шаликовым описание «всего этого», действительно, можно было прочитать в «Дамском Журнале» и в «Московских Новостях», им же выпускаемых. Не в последнююочередь упоминалась здесь Волконская — «украшенная дарами природы, славная в целой Европе как превосходная певица и ученая писательница, и заставляющая мечтать о Валкериях, горних певицах Славянского Олимпа», «…что скажем о большой арии с хорами из славной Россиниевой Оперы Танкред, петою Княгинею Зинаидою Александровною Волконскою?» — восклицал Шаликов. «Безмолвно осмеливаемся принесть пиитическую дань сей великой Певице:

Под небом щастливым Авзонии прелестной,

Когда влиянием изящнейших искусств

Очаровать сердца умел Твой дар небесной:

Суди ж о пламенном восторге наших чувств!»

Волконская участвовала в исполнении кантаты Наумана Canto dei Pellegrini, в квартете из «Россиниевой Оперы» Donna di Lago и в хоре из «Веберовой Оперы» Волшебный стрелок. Другими участниками концерта были: княжна Аграфена Трубецкая; Н.П. Гедеонова, Ф.И. Бартенева, четыре Катерины — гр. Риччи («некогда
40

увенчанная в Италии за талант свой»), Уварова, Рахманова и Озерова («юная Художница, стройная, как младшая сестра Граций, с оживленною физиономиею»), Е.И.Нарышкина, гр.Михаил и Матвей Виельгорские; гр. Миньято Риччи, кн. Голицын; Алябьев, Верстовский…

«Прекрасные капеллии Степана Степановича Апраксина и Г-на Теплова составляли огромный оркестр. Партитурою всего пения с оркестром управлял г-н Морини; целым оркестром Г-н Шольц, играя и на первой скрыпке; вторыми скрыпками управлял Капельмейстер Ширинг. Г-н Форнари играл на кларнете; известные любители музыки играли в увертюрах.

Концерт заключался трогательным гимном: Боже, Царя спаси! петым всеми Дамами, которые стояли в один ряд и потрясали сердца патриотическими выражениями из пленительных уст своих. Гимн положен на оркестр господином Эништою и сопровождался пением всех Орфеев. <…>

Патриотические стихи, написанные по сему незабвенному случаю Николаем Дмитриевичем Иванчиным-Писаревым и розданные в Концерте, принесли большое удовольствие публике<…>:

Россия! Ты была и жертва, и свидетель Издревле тяжких зол; но где любовь живит, Где ею твердо все, где вечна добродетель -Там щастие людей не тонет, не горит!»

Сбор от концерта составил «более двадцати двух тысяч рублей. Многие из посетителей платили за билеты свыше назначенной цены». [76]

Новый 1825 год прочно связал литературную судьбу Волконской с Шаликовым. 2 января цензор И.М.Снегирев подписал разрешение на издание русского перевода повести [77, IV]. 23
41                                                       .r-j

января экземпляр ее был передан «в Историческое общество от председателя А.Писарева» [77, I]. Перевод предварялся стихами «Ее сиятельству, Милостивой Государыне, Княгине Зенеиде Александровне Волконской «:

Творение Твое Тебе же посвящает Питомец Русских Муз:

Ты не чужая им!

Пусть языком чужим

Твой Гений нас пленяет:

Он наш! он нам родной! Ты наших дщерь небес!

Их суд решил и произнес: Будь славой Севера, отчизны красотою! И благодарные, гордимся мы тобою! [77, Y-YII]

Шаликов словно бы извинялся за выпады «Сына Отечества», утверждая ее в праве быть «славой Севера». А чтобы ему не пришлось сожалеть, что посвящение свое он не перевел на французский язык, о выходе книги Волконская справлялась у Шаликова в особом письме, написанном ею, вероятно, специально ради такого случая на русском языке, несколько архаичном, но вполне правильном:

Я не хотела вас обеспокоить с моей просьбою, милостивый государь, кн. Петр Иванович, я посылаю своего человека, чтоб узнать только, где она продается и по чему. Очень вас благодарю за присылку экземпляра, и прошу вас дать мне знать, сколько я вам должна за оный. Билетов я не получила от вас, милостивый государь кн. Петр Иванович. Я буду говорить своим знакомым про перевод ваш, прошу вас принять уверение моей к вам преданности.

Княгиня   3. В. [78, л.1-2]
42

Журнальный вариант «Славянской Картины» занял №№ 1-4 «Дамского Журнала» за январь и февраль 1825 года; здесь, по сравнению с книжным вариантом, отсутствовало только «предуведомление сочинительницы», т.е. предисловие. В №1 опубликовано было и описание декабрьского концерта, с указанными стихами. «Пиитической данью» «великой Певице» началась целая серия посвящений Шаликова (и литераторов его круга), обращенных к Волконской.

Около 15 декабря состоялся другой концерт, на котором были Булгаков с Александром Тургеневым. Волконская пела романс Isolina veluti. «Как я тебя третьего дня вспоминал!» — писал А.Я.Булгаков К.Я.Булгакову 18 декабря, наполовину по-французски, как всегда, когда речь заходила о Волконской. «Кн. Зинаида пела Изолину твою любимую, что ты всегда играешь, и очень хорошо, мне даже грустно стало. Тургенев меня уверял que cela lui fait la niemesentiment [что в нём она вызывает то же самое чувство]. Et се pour cela, lui ai-je demande, que vous dormiez? [И оттого, — спросил я его, — вы заснули?] — А что ты думаешь? От чувств должно плакать, или бывает какой-то aneantissement[упадок духа], который есть сон. Насмешил меня» [50, 93]. Булгаков не указал, к сожалению, где пела Зинаида Александровна.

Ко времени этого концерта Волконская была знакома с бр. Тургеневыми не менее семи лет — 2 сентября 1817 года Николай Тургенев сообщал брату Сергею: «Кн. Зинаида Волк<онская> живет целое лето в Ревеле» [79, 232], а 18 сентября того же года Александр Тургенев рассказывал Вяземскому, что накануне был «на сюрпризе за городом, на Петергофской дороге, где княгиня Зинаида давала завтрак княгине Софье Волконской» [45, 87]. Крупный чиновник и давний друг Вяземского Александр Иванович
43

Тургенев приехал в Москву ок. 10 сентября 1824 года [79, 81; 50, 80] вместе с братом Сергеем, находясь при московском генерал-губернаторе Д.В.Голицыне [50, 81], и отбыл в Петербург, вместе с братом же, приблизительно 11 февраля 1825 года [21, 95]. В письме к Вяземскому от 17 февраля, первом по приезде, Александр Тургенев передавал поклон и «княгине Зенаиде» [21, 96]. Упоминания о Тургеневых встречаются в письмах Мериана. В его письме от 13/25 июня (по-видимому, 1825 года) сообщалось, среди прочего, о комиссиях к Волконской, о «нижайших просьбах, которые Париж обращает к княгине» в записке от Сергея Тургенева [80] — Тургеневы принадлежали к кругу общенияМериана, и это, видимо, предоставляло ей дополнительную возможность общения с ними.

Между тем «Славянская Картина», не прошло и двух месяцев после появления ее в свет с помощью Шаликова, принесла свои плоды. 5 марта 1825 года И.М.Снегирев отметил в дневнике, как вместе с Иванчиным-Писаревым рекомендовал Волконскую в члены Общества Любителей Российской Словесности [81].
44

Глава III.  «Романтическая Пери «

Н.Д.Иванчин-Писарев и его соседство с Власовыми. — Кончина А.С.Власова и проблемы, связанные с его наследством. — Волконская просит Иванчина-Писарева написать речь для ОИиДР. — Иванчин-Писарев оценивает коллекцию Власова. — Поездка в Петербург. — Царскосельское свидание. — Романтическая Пери. — Чашечка из лавы Везувия и две арфы. — «Мне говорят: она поет…» -Жуковский надеется услышать пение Волконской «из чистилища». — Подарок Козлова. — Смерть Пушкина. — Полемика в будуаре.

Связав  вольно  или  невольно свою литературную  судьбу с

Шаликовым, Волконская обрела и благосклонность некоторых других литераторов его круга — тех московских карамзинистов, которые устойчиво поддерживали отношения с «Дамским журналом» и его издателем.

К   ним   принадлежал   ее   ровесник,   Николай   Дмитриевич
Иванчин-Писарев.      Имение      Иванчина-Писарева        Рудинки

соседствовало с имением Власовых Ситня. Дружеские связи между их владельцами подкреплялись общим увлечением: и Александр Сергеевич Власов, и Иванчин-Писарев коллекционировали предметы искусства. 28 января 1825 года Власов скончался; через год, когда в Обществе Истории и Древностей Российских, членом которого числился Власов, потребовалось сделать доклад о его коллекции, Волконская просила об этом именно Иванчина-Писарева, «умоляя» «помочь в одном трудном деле. Речь о материалах, касающихся несчастного Власова», — писала она. — «Нужно сделать о нем сообщение в обществе древностей и истории. Вкратце поведать о его жизни,характере, пристрастиях, и обрисовать (sic!) бегло его богатую коллекцию. Нужно, чтобы это сообщение было ясным, доходчивым;  и оно должно быть сделано   на  русском языке», —
45

подчеркивала Волконская, обнаруживая одну из причин своей просьбы. — «Никто не справится с этим лучше вас. Вы любите искусство, вы большой его знаток, вы были другом моего шурина. Помогите, во имя нашей дружбы. Кое о чем можно умолчать -путешествуя, за одиннадцать лет я провела с ним не более нескольких месяцев. Но вот что необходимо сказать. — Monsieur Власов был капитаном второго ранга Семеновского гвардейского полка, в 1805 году женился, уже имея некоторую коллекцию, небольшую, но из избранных эстампов, присовокупленную им к коллекции моего отца, князя Белосельского, покровителя искусств, который, если можно так выразиться, и оформил эту связь между двумя любящими прекрасное. Я приготовила для вас каталог; если он вам не потребуется, отошлите его мне обратно. <…>» [82, 508, фр.].

По материалам этого каталога, который Иванчин-Писарев и сам, надо полагать, рассматривал с «непритворным и завистливым изумлением» [83, 144], он написал «Речь в память Г-ну Власову», которую присовокупил к томику своих «Новейших стихотворений…»,    выпущенных в 1828 году.

Свою речь Иванчин-Писарев, как достойный последователь Карамзина, а скорее Шаликова, предварил следующим пассажем: «Милостивые Государи!» — обращался он к Обществу. -«Скромный певец уединения, доселе поверявший родным долинам тихие звуки своей цевницы, дерзает говорить с Вами. Он спешил на великодушный Ваш призыв, и готов исполнить, по мере своих способностей, священную обязанность, Вами на него возложенную. С Вами наслаждался он приязнию почтенного сочлена Вашего, о котором говорить намерен; с Вами следовал он
46

за его гробом, и разделяет ныне печальные воспоминания, как питомец Муз и друг незабвенного» [83, 133].

Далее следовало собственно описание коллекции.

«Сочинители издаваемых в Париже каталогов редких книг часто ссылались на библиотеку Власова, где хранятся издания Фустов, Жансонов, Альдов, Эльзевиров, лучшие Дидоты, Бодони и Баскервили. Там есть книги, находившиеся в славной библиотеке Маккарти; есть книги, из которых за одну один охотник может предложить сумму, равную 5ооо рублей. Там заключается всё, что могло быть издано роскошнейшего в отношении Путешествий,Натуральной Истории и Ботаники, тиснения, никогда не бывшие в продаже, и только для царских подарков изданные. Манускрипты XI, XII и ХШго столетия достойны также первых библиотек Европы».

«В собрании Эстампов он наследовал системе Принцев Евгения Савойского и Саксен-Тешенского <…> Власов имел всё, что было лучшего из произведений лучших художников, и имел почти все первейшие отпечатки оных. Его Гольциусы, Больсверты, Фишеры, Эделинки и Древеты едва ли найдут себе равных и в Венской коллекции.

Говоря о картинах всех школ (из коих некоторые перешли из рук славных Медичисов, другие были украшением дворцов Италии) если робко произнесу здесь имена Буонаротти, Рафаеля и Корреджио, зато смело назову обоих Караччиев, Франциска Пени, Иакова Пальм, Бассано, Скидони, Салватора-Розы, Карла-Дольче, Рубенса, Бота, Рюйсдаля, Теньера, Мушерона, Пинакера, Остада, Тербурга, Филиппа Вувермана и Бергема».

По ходу дела выяснялись и некоторые интересные подробности из жизни коллекционера:
47

«Из числа камней, вырезанных в цветущие века Древней Греции, можно назвать неоцененными: дивного Ореста, Минерву, из кабинета Герцога Орлеанского, которая досталась Власову от Графа Мамонова, и за которую сей прежний обладатель её предлагал ему большие кучи золота; Вакханку, из кабинета, Орфея, описанного в трёх сочинениях о разных камнях».

«Комиссионеры Власова жили безвыездно в Париже, во многих городах Италии, и присылали всё, что продавалось там редчайшего в отношении Искусств. Они не были ограничены им в ценах, когда вещи продавались с публичного торга, так что нынешнему Герцогу Орлеанскому (случай многим известный) не удалось купить одной книги деда своего, ибо Власов хотел иметь её   —   и получил».

«Художники и любители всего Изящного не перестанут оплакивать его, тем более что скоро лишены будут возможности видеть соединенными те памятники, которые были предметом их изучения, их восторгов. Истинно Царские сокровища рассыплются по обширному Отечеству нашему, и жадный взор Иноземца, читавшего их описания в стране своей, тщетно будет искать их в Древней Столице <…>» — заключал Иванчин-Писарев, но, возможно, здесь он прав был лишь отчасти, поскольку перед тем указывал: «К сожалению, публика лишена каталогов Власова, которых большая часть увезена во Францию, где с жадностью раскупили их тамошние знатоки». [83, 144-150]

В соответствии с просьбой княгини, в речи сообщалось (тоже, кажется, не без зависти) и о том, как Власов достиг своего положения:

«Дом Князя [А.М.Белосельского-Белозерского] был истинным рассадником    талантов.    Он    сам занимался воспитанием детей
48

своих. Веселие родительского сердца — две дочери цвели на глазах старца; одна в первых летах юности уже готовилась быть известною Европе всеми прелестями своего пола, умом, любезностию, красотою и превосходными дарованиями; другая, достигшая зрелого возраста, была залогом священного союза двух друзей Изящного. Сия новая связь доставила Власову и новые способы обогатить свои собрания, умножив их достаток.

В то время жили два богача, и страстные любители — один всех вообще художественных предметов, другой исключительно эстампов <…>

Кончина Маслова и запутанность дел Головкина грянули в их хранилище. Дивные предметы, святыня друзей Изящного, явились в аукционах — и душа истинного их любителя затрепетала. В скором времени надлежало поступить в продажу славной и во всей Европе известной галлерее покойного Князя Дмитрия Михайловича Голицына. Власов едва мог дать отчет самому себе в тех ощущениях, которые тревожили его душу. Предметы, пред которыми он привык благоговеть, могли быть его собственностию; могли и похититься краями чуждыми. Каждый взор его был восторг, каждый восторг-приобретение!» [83, 143].

О состоянии дел Власова, видимо, шли неприятные толки. Иванчин-Писарев вынужден был как-то сказать и об этом, в середине речи: «Хладные порицатели дел человеческих! <…> Вы говорите о расточителях; но сравните всех с Власовым — и тень его не дрогнет пред вами, и друг его не устыдится слов своих!..» [83, 143], и в конце ее: «в одном стремлении к изящному» Власов «не всегда мог провидеть следствия» [83, 150]. Сам он позже, в 1830-е годы, напишет И.М.Снегиреву о легкомысленном расточительстве Власова [84].
49

Действительно, смерть Власова повлекла за собой разные материальные затруднения. Отсутствовала доверенность на только что перечисленную в банк крупную сумму [85, 177]. Наследство же, за неимением прямых потомков, предстояло теперь делить между родственниками.

Чтобы выручить деньги с коллекции, решено было просить об устройстве лотереи. Поэтому во второй половине марта кн. Зинаида, в сопровождении Микеланджело Барбиери (художника и артиста, домашнего учителя ее сына Александра), отправилась в Царское Село на встречу с императором; возможно, она просила об этой встрече в особом письме, которое переправил в Петербург А.Я.Булгаков [86].

Встреча состоялась 2 апреля 1825 года, этим же числом датировано известное письмо Александра I: «… радость знать, что вы так близко и что через несколько часов я вас увижу огромная. Между 5 и 6 часами явлюсь к дверям вашим с живейшим нетерпением выразить вам, как глубоко тронут я дружбою вашею. Располагая столь мало своим временем, я не хотел браться за перо прежде, чем мог в то же время известить вас, что мне удалось устроить то, о чем вы меня просили. Это немного замедлилось, потому что надо было преодолеть немало трудностей». [53]

Из Петербурга 10 апреля Александр Тургенев писал Вяземскому, что накануне Сергей Тургенев был у кн. Зинаиды, она «скоро собирается выехать отсюда», но он не думает, «чтобы дело ее скоро могло кончиться». [21, 122] И все же через неделю, видимо, с «делом» было покончено. 17 апреля Константин Булгаков «докладывал» в Москву Александру Яковлевичу: «Зинаида Волконская велела у меня просить плана Головинской лотереи. Уверяют, что сестре ее позволено    устроить   такую же только из
50

вещей, а не деревень. Говорят, <.„> что розыгрыш будет зимой». [87, 178] «С делом Власовых решено поездкою п^ап^княгини в Петербург <…>. Это путешествие в целом было благоприятным для дел и конечно же парализовало недобрые и злонамеренные планы <…>», — уже будучи в Москве, 30 мая 1825 года, рассказывал Барбиери Иванчину-Писареву [82, 538, фр.].

В Петербурге, как раз тогда, когда Волконская там находилась, шла подписка на поэму «Чернец» Ивана Ивановича Козлова, приятеля Жуковского, Вяземского и Тургеневых. 26 марта К.Я.Булгаков спрашивал А.Я.Булгакова: «Ты помнишь некогда славного танцора Козлова? Теперь он слеп, без ног и в нищете. Он сочинил поэму. Посылаю при сем лист для подписок. Не найдутся ли у вас охотники на истинно доброе дело? Здесь подписка идет хорошо <…>» [87, 124]. Волконская была у Козлова вместе с Барбиери, который упомянул о том в письме от 30 мая Иванчину-Писареву: «Я видел в Петербурге множество ваших коллег, которые очень меня заинтересовали, и между другиминесчастного Козлова, бедного здоровьем, но богатого познаниями и поэтическими идеями, где глубокое чувство смешано с самой нежной меланхолией» [82, 538-539].

В дневнике Козлов зафиксировал, когда и как происходили эти встречи:

«14 апреля.

Гнедич; потом милый Жуковский  принес  «Чернеца». Первый его экземпляр я   дал своей жене.   Княгиня Зинаида (Волконская) получила тоже свой экземпляр книги». «16 апреля.

Я отправился к кн. Белосельской на rendez-vous с кн. Зинаидой Волконской.   Эта прелестная Зинаида выказала мне трогательную
51

нежность. Я ей сказал стихи, ей посвященные. Она меня восхитила, спев мне арию из Paresi и романс Isolina Veluti. Она поет чудесно: голос, молода, душа, и она пела для меня… Сердце радовалось. Я ей прочел наизусть «Венецианскую Ночь». Она разговаривала со мною с такой грацией, эта мелодичная Зинаида, романтическая Пери! Мы вместе пили чай. Затем она отправилась к графине Лебцельтерн, а я пошел к себе с сердцем, наполненным ею. Она обещала мне навсегда нежную дружбу <…>»

» 18 апреля.

Вечером приехала ко мне кн. Зинаида Волконская с кн. Софьей Волконской и ее дочерью Алиной. Зинаида обнаружила такое трогательное ко мне участие; ее дружба для меня — истинное счастие. Наша привязанность, надеюсь, продолжится всю жизнь нашу». [88]

Волконская, действительно, старалась о Козлове не забывать. 10 февраля 1831 года гр. Александра Григорьевна Лаваль сообщала ему: «Получила письмо от Зенеиды, она читала вашу «Безумную»; описание северного сияния ей особенно понравилось; она поручает вам это сказать и благодарит за память о ней. Она теперь в стране прекрасного идеала Природы; даже письма ее как будто бросают в вас электрические искры и оживляют душу оцепенелую от мороза». [89]

В январе 1830 года Козлову пришло письмо из Помпеи, вместе с очень поэтическим подарком.

Вот уже 7-й раз я в Помпеях, — писала Волконская, — решила провести здесь последний день, отданный мною этим берегам, и именно из этого города, полного разоблаченных тайн, хочу сказать вам слово дружбы, милый и любезный Поэт. То, что говорит душе,    пробуждает в нас все поэтическое,    и оттого
52

существо ваше, которое все есть поэзия, предстает здесь в моей памяти. Вы получите от меня в подарок чашечку из лавы Везувия: хотелось бы, чтобы от нее по вашим венам заструились тепло, сила и — воспоминания. Пишите мне и верьте, что дружба моя к вам неизменна, как прекрасные дни под этим безоблачным небом. [90]

Этот подарок вероятно не был счастливой импровизацией. Княгиня воспользовалась тем, что подсказал ей сам поэт в 1826 году, говоря о «Плаче Ярославны»: Вы и представить себе не можете, с каким удовольствием посвящал я Вам эти стихи 11 Октября, в день Ваших именин, и с каким вулканическим пылом сердце мое обращалось к Небесам за Вас, дорогая Княгиня, дружба которой — сокровище, которое у меня есть и которое навсегда останется для меня столь же драгоценным. <…> [91] В чудодейственную силу подарка Козлов верил, считал его своим поэтическим талисманом и хранил до самой смерти в январе 1840 года [92].

Заключительным «аккордом» их дружбы стал обмен стихами в 1838 году. Княгиня Зинаида, в тот момент уже во многом посвятившая себя религии, не забыла своих музыкальных устремлений, бывших частью ее существа, и это отразилось в посвящении, под названием «Другу-страдальцу», которое сохранило два главных мотива ее жизни:

Ты арфа страданья,

Ты арфа терпенья —

Ты арфа с душой.

Твой дух, твои струны

Поют хор мученья;

Напев их — аминь.
53

Терпи, моя арфа!

Звучишь ты надеждой,

Пророчишь ты рай!

И ангел скорбящих

Твой голос узнает —

И встретит тебя.

Отвечая ей, Козлов построил свое стихотворение, опираясь на те же мотивы — и на те, что он использовал когда-то в своих стихах:

Я арфа тревоги, ты арфа любви

И радости мирной, небесной;

Звучу я напевом мятежной тоски, —

Мил сердцу твой голос чудесный.

Я здесь омрачаюсь земною судьбой,

Мечтами страстей сокрушенный, —

А ты горишь в небе прекрасной звездой,

Как ангел прекрасный, нетленный!

[93]

Тогда, в апреле 1825 года, вдохновленный романсом «Isolina veluti», Козлов посвятил его исполнительнице стихотворение, которое так и называлось, «Княгине Зинаиде Александровне Волконской», с эпиграфом из Петрарки // tuocantar che nel anima si sente <Твое пение слышится в душе (ит.)> (первоначально предполагалось напечатать их в «Звездочке»).

Мне говорят: «она поет -И радость в душу тихо льется,

Раздумье томное найдет, В мечтанье сладком сердце бьется.

И то, что мило на земли,

Когда поет она — милее

И пламенный огонь любви

И всё прекрасное — святее».

А я — я слез не проливал,

Волшебным голосом плененный,

Я только помню, что видал

Певицы образ незабвенный.
54

О! помню я, каким огнем

Сияли очи голубые, Как на челе ее младом Вилися кудри золотые.

И помню звук ее речей,

Как помнят чувство дорогое,

Он слышится в душе моей;

В нем было что-то неземное.

Она, она передо мной,

Когда таинственная лира

Звучит о Пери молодой

Долины светлой Кашемира.

Звезда любви над ней горит;

И стан обхвачен пеленою,

Она, эфирная, летит,

Чуть озаренная луною.

Из лилий с розами венок Небрежно волосы венчает,

И локоны ее взвевает

Душистый ночи ветерок.

[94]

Сравнение с «Пери … Кашемира», может быть, свидетельствовало о знакомстве с книгой «Четыре новеллы» — или хотя бы осведомленности автора о писательской деятельности Волконской — одна из новелл называлась «Дитя Кашмира». Из стихотворения также следовало и то, что Волконская и Козлов были знакомы прежде, ибо он «помнил», «каким огнем сияли очи голубые» и «видал Певицы образ незабвенный» — если, конечно, речь не шла о внутреннем зрении.

В творчестве Козлова образ Волконской не выходит из ряда «небесных» образов женщин, посещавших поэта (некоторые из них тоже пели для него). Это А.А.Воейкова, «яркая звезда на темных небесах»; гр. Завадовская, (ее голос, «гибкий и прелестный», «веет музыкой небесной»); гр. М.А.Потоцкая (как звезда, блеснула перед  поэтом  и   «зажгла  <его>   сердце   сладким   пеньем»);   гр.
55

Фикельмон, «эфирный ангел любви»; княжна Абамелек, «Пери молодая» со «звезд далеких», мелькающая «меж волн сребристых облаков»; наконец, кн. Зинаида, «эфирная» «Пери … Долины светлой Кашемира», над которой светится «звезда любви» [95] -или «арфа любви», что «горит в небе прекрасной звездой, Как ангел прекрасный, нетленный». С этим «небесным» образом вполне согласовывался «дар небесный» из четверостишия Шаликова «Под небом счастливым…»

Пела Волконская в этот приезд в Петербург не только Козлову. Жуковский укорял Тургенева: «А ты, Александр Иванович, и не сказал мне в своей записке, что княгиня Голицына зовет и меня. Я узнал об этом дома уже поздно, и таким образом видно мне умереть, не слыхав здесь Зенеиды; разве там из чистилища буду слушать, как она будет петь перед троном Всевышнего, и узнаю ее издали по голосу, который будет прелестнее всех прочих. А лучше бы послушать ее здесь». [96]

Таким образом, уезжая из Петербурга во второй половине апреля, Волконская везла с собой разрешение на проведение лотереи, стихи Козлова и один из первых экземпляров «Чернеца», на зависть другим подписчикам; Власовской коллекцией редкостей занялся Иванчин-Писарев, сам же и завладевший редкими эстампами. Возобновившееся (или завязавшееся) знакомство с Козловым могло укрепить ее авторитет в глазах Вяземского, который в «Чернеце» находил «более чувства, более размышления, чем в поэмах Пушкина» [11, 114]. Между тем, Вяземский, ответственный за распространение подписного издания Козлова в Москве, 2 мая тщетно пытался вытребовать изПетербурга часть дополнительно отпечатанного тиража. «Хороши вы будете»,   — взывал он к Тургеневу, — «если оставите меня без
56

‘Чернеца’. Ведь я писал Жуковскому, чтобы он доставил мне сто экземпляров, по крайней мере. У меня на столько есть подписчиков, да и часть денег уже у меня. Как хотите, выводите меня скорее из беды. Например, Уваров подписался, как ты говоришь, на сто экземпляров: дайте ему теперь пятьдесят, а остальные мне; таким образом отберите и у других. Мне непременно нужно экземпляров до шестидесяти. Не стыдно ли Жуковскому так ветренничать! Поди, после связывайся с ним! <…>

Сегодня музыкальная вечеринка у княгини Зинаиды». [21, 120-121]

Другая музыкальная вечеринка, 26 мая, была прервана самым неожиданным образом. «Вчера в девятом часу вечера скончался Алексей Михайлович Пушкин», — сообщал Булгаков в Петербург брату. — «<…> В вечеру была музыка у кн. Зинаиды, Барбьери явился оттуда и возвестил весть печальную. Тургенев, Вяземский тотчас туда  поехали». [50, 182]

Весной этого же 1825 года в «Северной Пчеле» (№29) появилась рецензия на русский перевод «Славянской Картины».

«По нашему мнению», — поучал Шаликова Булгарин, -«надлежало бы в переводе Славянской Картины сколько можно более изгладить черты подлинника, придать ей характер Русский, славянский», «не лишнее было бы порыться в старинных книгах и рукописях и поискать приличных слов для выражения предметов отечественных; должно было изгнать из слога флориановскую приторность и манерность, господствующие во всех почти французских сочинениях сего рода; должно было заменить оные простотою  и некоторою грубостью тех веков, кои изображаются

в книге».
57

Поддерживая «Северную Пчелу» против своего конкурента, Полевой в «Московском Телеграфе» поместил коротенькую заметку, в которой говорилось, что «роман, написанный на Франц. языке Княгинею З.А.Волконскою, расхвалили все Парижские журналы», а о переводе «помещено основательное суждение в №29 Северной пчелы». [97]

В ответ Булгарину в майском №9 «Дамского Журнала» появилась статья, присланная туда неизвестным, за подписью Ф.Ф. «Имея честь быть заклятым врагом явной, скрытой и прикрытой неправды, я долгом считаю напасть на это злое семя, прозябшее в 29№ Северной Пчелы при извещении о книжке: Славянская Картина», — говорилось в ней.

«Общее одобрение Французских журналистов и публики стоит мнения, объявленного одним издателем Русского периодического листка; о Сыне Отечества говорить нечего: это родитель Северной Пчелы», «в первый раз <…> слышу, чтобы сочинение -как сам Рецензент говорит — «принятое с общим одобрением», надобно было гладить до такой степени, чтобы изгладить черты подлинника!.. Напрасно блеснули вы и наслышкою своею о существовании старинных книг и рукописей — здесь это вовсе не кстати!.. Что сказать вам о Флориановской приторности, на которую вы жалуетесь? Одно: вы не знаете, что писатели, которых сочинения принимаются со всеобщим одобрением, наверное, учились больше и лучше вас, и потому проходя Риторику, еще в малолетстве, знали, как и где подражать. Например, вот вы очень не кстати вздумали подражать Автору Яшки повара, Пьянюшкина и многих других басен и сказок, писанных любимым вашим грубым

слогом».
58

Далее Ф.Ф. на нескольких страницах приводил «образчики» галлицизмов из «безнравственной повести», напечатанной «Сыном Отечества» (к ним Шаликов, пользуясь правом редактора, добавил пару хулительных слов о «гениальных творениях г-на Бестужева»).

«Слава Богу!» — заключал Ф.Ф. — «Не все подобны вашему литературному союзу; есть люди, с умом, со вкусом, с познаниями, и вероятно, читая ваши труды, они согласны будут воскликнуть: Господа! Пишите лучше такие повести, какова Славянская Картина! Пишите с такими галлицизмами, какими пишет Князь Шаликов!» (Поскольку Шаликов принял эти слова за похвалу, то приписал вежливости ради: «Не знаю благосклонного ко мне автора; но известно Цензуре, что не сам я писал сию статью».)

Разумеется, «Сын Отечества» в ближайшем №9 вступился за свою честь и честь «Северной Пчелы», а заодно, как выяснилось, и за честь кн. Волконской, ибо «автор наш соотечественник, и <.. .> его сочинение, по предмету своему, принадлежит нашему отечеству»: «замечания Северной Пчелы написаны были с величайшей вежливостью и осторожностию» и «везде говорится о Г. Переводчике с уважением; самые даже ошибки, которые можно и должно бы отнести на счет неискусства и неведения, приписаны единственно торопливости. Что бы, кажется, делать после этого? Смолчать, а потом, при новом издании, доказать, что недосмотры первого действительно произошли от поспешности. Почтенный Князь П.И.Шаликов, видно, так и хотел поступить, но, на беду его, некто <…> Ф.Ф. <…> на скромные, учтивые и слишком снисходительные замечания Северной Пчелы написал <…> антикритику, наполненную неверными ссылками, колкостями, несправедливыми заключениями, и отправил — в Дамский Журнал,   а  там — ее напечатали.   Не понимаем,   что   принуждает
59

почтенного Издателя Дамского Журнала доводить до такой степени свою уступчивость! Эта Антикритика совершенно уничтожает и малое достоинство перевода Славянской Картины

Мы не требовали, в переводе Славянской Картины, грубости Пьянюшкина <…>, а желали, чтобы слогу придана была некоторая грубость веков Гомера, Оссияна, Баяна. Это было наше мнение. Если оно несправедливо, то можно опровергать оное. Зачем браниться? И вы это позволяете в своем прелестном будуаре? <…> Заметьте, что никто не обязан писать собственные сочинения, как хотят другие <…>. Но в переводе книги, любопытной и достойной внимания по содержанию, мы обязаны отчетом и публике, и автору, тем более, когда автор наш соотечественник, и когда его сочинение, по предмету своему, принадлежит нашему отечеству. Теперь нелегко приняться за другой перевод Славянской Картины, и прекрасная эта повесть потеряна для русской публики». [98]

Эта полемика «о слоге», в сущности, не имела отношения к произведению Зинаиды Александровны, но, хотя Шаликов и подчеркивал в примечании к статье Ф.Ф., что подлиннику «отдается господином рецензентом должная справедливость», он, вероятно, чувствовал себя провинившимся и, начиная с осени 1825 года, принялся воспевать Волконскую с прежним пылом.
60

Глава IV, Коринна

Панорама Москвы. — Поездка в Новый Иерусалим и Архангельское. — В Воронцове. — Театральные мысли. — Письмо в Датское Королевство. -«Нелестное засвидетельствование почтения» Обществу Истории и Древностей Российских. — Ужин при свечах и с топорами. — «Плач Ярославны». -Подстрочный перевод «Слова о полку Игореве». — Волконская становится Коринной. — У Волконской читают «Горе от ума». — Происшествие на балу у Апраксиных. — Почтовая тайна. — С кем поехал в Таганрог кн. Никита Григорьевич Волконский. — «Милорадовичева смерть».

/итальянский художник Манцони (Manzoni),    приехавший в

Москву рисовать панораму города, «имел честь быть представленным Мадам Княгине W…x\ т.е. кн. Зинаиде Александровне Волконской, незадолго до ее отъезда в Петербург.

«…Эта любезная княгиня доставила мне знакомство со множеством особ первого ранга», — вспоминал он впоследствии, —«среди них принц Оранский, <…>, которому я показывал свои рисунки, князь Юсупов — с дозволения сего последнего я рисовал в башне Спасских Ворот <…>. Именно с этой башни и была нарисована Панорама Москвы.*    (*Начал  я 12 Апреля 1825 года.

Я уже решил было ехать в С.-Петербург, упомянутая Княгиня также выезжала в это место, но поскольку должна была, не мешкая, возвращаться назад, я почел за честь ее дождаться, и действительно, месяц спустя, она приехала и прислала своего главного управляющего передать мне, что если бы я изволил согласиться на кров и стол в ее доме, то сие зависит только от меня. — Любезное предложение сей княгини я принял; весна в конце апреля и в мае приукрасила эту прекрасную усадьбу и окрестные места,   княгине   нравилось   выезжать;   удаляясь   от   дома   на
61

тридцать-сорок верст, она могла даже дать моцион своим лошадям и отправить экипаж вперед. Среди прогулок, совершенных нами по окрестностям Москвы, я должен упомянуть о поездке в Воскресенское или Новый Иерусалим, которую Княгиня для нас устроила; послушники, бывшие в отъезде, должны были появиться у Княгини в пять часов утра; откушавши кофе, собрались в дорогу в четырех открытых экипажах (или ландо), в четыре лошади каждый; накануне лошадей послали вперед на расстояние, подобающее перекладным; к восьми часам утра мы прибыли в Архангельское, где завтракали, в соответствии с жаркой погодой, холодными кушаньями; потратив примерно час на еду, мы возобновили наш путь и <…> к часу по полудни достигли Воскресенского. Стряхнув пыль с наших волос и галстухов, в чем настоятельно нуждались, мы посетили храм <…> Выйдя из храма, мы увидели, что на траве приготовлен еще один завтрак, более плотный, за который все с удовольствием принялись и съели его с большим аппетитом; также, чтобы поразмяться, была совершена небольшая прогулка, что так нравилось Княгине. Мы предприняли длинный переход в добрых четыре часа и вернулись к дороге, которая вела нас в прежнюю сторону, к Архангельскому, принадлежащему князю Юсупову, куда упомянутая Княгиня и направилась, и поскольку князь Юсупов имел удовольствие ее у себя принимать, он приготовил роскошный обед. Когда мы добрались до сего места, одна из наших лошадей упала, и с превеликим трудом <удалось ее поднять>, другие экипажи нас обогнали, и мы приехали на полчаса позже всех; людям, которые занимались нашим прибытием, было приказано пересадить нас в повозку, называемую линейкой, чтобы мы смогли нагнать остальных, коих Князь повел осматривать свое имение; когда же
62

мы прибыли к обществу, Княгиня представила нам Князя, который нас видел, когда объезжал эту чудесную местность, созданную для жизни монарха; около одиннадцати часов вечера мы все еще осматривали имение, и было довольно светло, чтобы разглядеть все строения. Князь повел нас во дворец, где накрыли обед; за беседой с Князем и с Княгиней <…> я не пропустил ни самого отменного, ни самого изысканного блюда, но скажу, что десерт объединил все фрукты, известные на земле; мы забавлялись, подавая знаки нашим знакомым, которые не могли оказать честь этому великолепному обеду с тем же аппетитом, поскольку весь день мы только и делали, что ели. После обеда нас отвели во дворец, где я с удовольствием рассматривал скульптурную группу знаменитого Кановы, Амур и Психея, в позе самой сладострастной; в картинной галерее находились работы многих мастеров, но при таком освещении нельзя было возыметь о них верное представление. Мы вернулись в Москву полтретьего ночи, когда солнце начинало подыматься из-за горизонта. —

Проживая в доме Княгини, я выходил переписывать набело Панораму Москвы, с некоторой надеждой, при посредничестве вышеназванной особы, представить свой труд Императору, если случится к тому оказия; я приготовился переехать в загородный дом вместе со всем семейством; это замечательное место, под названием Воронцово, в восьми верстах от города и в пятнадцати от особняка, из жилых помещений там оставалось только два крыла дома, или павильоны. Дом посередине так и стоял в развалинах с двенадцатого года. <…> В сей равнинной местности провели мы самое приятное время <…> [99, л.67-68].

В подмосковную Волконская переселилась не раньше второй декады июня. 30 мая Булгаков писал брату: «Были мы у княгини
63

Зинаиды,   которая надобно признаться,   очень мила.   Собирается

ехать завтра в Воронцово и жить там   лето,   ежели   полюбится.

Место плоское, было только хорошо отличным содержанием садов

и домов; теперь, верно, все это запущено. Однако   ежели решится

там жить,  съезжу посмотреть. Я     чаю,     нет  и  следов  нашего

Китайского домика, в коем  жили мы с покойным батюшкою» [50,

182]. Но   10 июня рассказывал Константину Яковлевичу, что с

приятелем своим Михаилом Семеновичем Воронцовым заезжал,

среди  прочих,     к     Зинаиде  Волконской,     когда  тот  отдавал

прощальные визиты; 16 июня его насмешил  Барбиери, исполняя в

доме у Риччи одну из арий оперы «Танкред» на кошачий манер [50,

186].   Добрался ли Булгаков в Воронцово, неизвестно, но княгиня

его   приглашала   [100],   как   приглашала,   наверное,       многих.

Вяземский, еще 13 июня отправившийся в Ревель,   спрашивал у

супруги Веры Федоровны 26 июля: «…Видишься ли с Зенеидою  и

где она,  в  Москве или в Воронцове? <…>» [101, 69]. 10 сентября

Волконская   писала   Иванчину-Писареву   по   поводу   власовских

продаж уже из Москвы, здесь же благодаря за какие-то стихи, ей им

посвященные [82, 507]. На именинах Веры Федоровны Вяземской,       (      \/

17 сентября    по старому стилю,     А.Я.Булгаков «подсел к кн.

Зинаиде,  болтал с нею. Она  все подговаривает меня играть с нею

комедию   <…>». В письме в Петербург от 28 сентября театральная

тема была продолжена: Вяземская «собирается играть   комедию с

Зинаидою; только выбрали претрудную пиесу Mariveau.    Zenaide

brillera   aux depens d’eux tous.   (Зинаида   будет блистать в ущерб

всем им.)» [50; 211, 215]. Однако Манцони отметил в тетради, что в

город вернулись только в октябре:

…в октябре вернулись в город в свой обыкновенный особняк, переустраивать великолепную залу под театр, и поскольку Княгиня
64

замечательная мызукантша и решительно имеет вкус как к представлениям в жанре комедии, так и к большой опере, и была известна даже в Италии своей прекрасной методой пения, собрали всех, кто только мог отличиться в этом роде, обоего пола, и начали репетиции одной такой большой оперы, Tancredi <…>[99,л.68]

Театральные проекты не мешали литературным планам.

Только сейчас, госпожа Княгиня, изыскал я возможность ответить на ваше многоуважаемое письмо от 25 сентября, —писал Волконской датский поэт Б.Ингеманн в ответном письме 5 декабря 1825 года, отчего-то полагая Волконскую вхожей в «ученое сообщество Петербурга». — Расстояние, отделяющее меня от столицы, — причина задержки, постигшей разъяснения, за которыми, поскольку под рукой у меня таковых не оказалось, я вынужден был обратиться в библиотеки и книжные лавки Копенгагена.

Весьма опасаюсь, что эти разъяснения, которые я в состоянии дать теперь, имеют слишком мало ценности, и, несомненно, ученое сообщество Петербурга, которое включает Ваше Высочество в число своих почетных членов, могло бы, конечно же, ответить лучше, нежели я, на те же вопросы о Варягах. <…> [102]

В октябре же случилось событие, немало удивившее ученых мужей города Москвы. За труд в области отечественной истории дама-сочинительница удостоилась членства в Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете. 16 октября «предложили в почетные члены графа Ростопчина, кн. Юсупова и княгиню З.А.Волконскую <…>. Согласились и выбрали», -отметил     в     дневнике     И.М.Снегирев,     секретарь     общества.
65

А.А.Писарев, ставший председателем ОИиДР 20 сентября, «советывал» Снегиреву «отвезти <…> самому диплом к княгине Волхонской и говорить с нею по-латински» [103]. Но обошлось без латыни. «По поручению попечителя Снегирев лично вручил Княгине Волконской диплом на звание почетного члена общества; она его приняла очень ласково, говорила о древностях русских, о песнях и пословицах русских, одним словом, как образованная и светская дама, умела в Снегиреве возбудить самую высшую степень удивления знаниями таких предметов, которые, по ее положению в свете, казалось, ей мало известны». [81] Тема этой беседы, судя по всему, почерпнута была Зинаидой Александровной у Карамзина, полагавшего «древние монеты, медали, надписи, сказки, песни, пословицы» «источником скудным, однако ж не совсем бесполезным». (Т.1, «Об источниках Российской истории до XYII века»)

Шаликов сочинил стихи «На Избрание Княгини Зенеиды Александровны Волконской в Почетные Члены Исторического Общества»:

Блестящих дожили времен Мы в щастливой Отчизны доле:

Прекрасный ныне Феномен

Явился нам в Прекрасном Поле!

Княгиня! лучшею он славою своей

Обязан будет вновь — учености Твоей!

[104]

Письмо Волконской А.А.Писареву, при уведомлении о получении диплома, от 10 ноября 1825 года, написанное, равно как и все письма ее на русском языке, несколько архаизированным стилем, вошло в «Труды Общества…»:

«Никогда не была я равнодушна ко всему, что может способствовать    к    славе    нашего    Отечества,    что    знаменует
66

благоговение к почтенной его древности, что свидетельствует об усердии к его просвещению. Ваше избрание, столько же для меня лестное, сколько с другой стороны незаслуженное и неожиданное -внимание, обращенное Членами Вашего общества на склонность мою к Археологическим Изысканиям, одушевляют меня новою ревностию к полезным занятиям на этом поприще, которое Вы предназначили для благородных своих упражнений. — Примите на себя труд, Милостивый Государь, с изъявлением чувствительной моей благодарности, уверить Почтенное Общество Истории и Древностей Российских в искренней готовности моей оправдать, чем только будет для меня возможно, благосклонное его обо мне мнение.

Позвольте вместе принесть Вам нелестное засвидетельствование совершенного почтения, с коим имею честь быть.

Милостивый Государь!

Вашего Превосходительства покорная ко услугам

Кн. Зенеида Волконская». [105]

Чтобы закрепить знакомство, 19 ноября Волконская пригласила Писарева к себе [106]. Снегирев снова попал в особняк на Тверской несколько позже: 29 января 1826 года он отметил в дневнике, как «обедал у княгини З.А.Волконской со свечами в 5 часов. После обеда она показала ему древние греческие и римские монеты, найденные в Воронеже, рисунок топора, найденного в гробнице Шильдерика, похожего на русский топор, также рисунки оружий славянских, сделанные в Париже, по описанию Льва Диакона. Снегирев советовал сравнивать их с оружиями, хранящимися в оружейной Палате». [81]

Вступив в общество, Волконская по мере сил принялась участвовать   в его деятельности и 13 ноября написала Иванчину-
67
I

 

Писареву упомянутое письмо, с просьбой сочинить речь в память Власова. «Отправьте как можно раньше желанное сообщение и верьте в мою вам признательность, милый и любезный поэт. Когда вы приедете, я прочитаю вам восхитительные стихи Козлова. Они вам понравятся: они продиктованы сердцем <…>», — обещала Зинаида Александровна в конце своего послания [82; 508, фр.]. О тех же самых стихах сообщала она и Шаликову, но с другой целью:

Я прошу вас, любезный князь, прочесть очаровательные стихи, которые посвятил мне и прислал Г-н Козлов. Вот что он пишет мне: Я прошу Князя Шаликова поместить их в своем журнале и поставить ваше имя перед Элегией и мое в   конце ее.

Это в особенности счастливое подражание одному отрывку поэмы, известной как Песнь о походя Игоря. — Обещайте мне вернуть эти стихи после того, как вы снимите с них копию и примите выражение моего глубокого к вам уважения «.   [ 107]

Рукопись «Слова о полку Игореве» к моменту посвящения ей Козловым стихов Волконская могла видеть в бумагах ее отца [108], но неизвестно, в какой степени была знакома с нею. В римских бумагах Волконской сохранился подстрочный перевод «Слова…» на французский язык [109], выполненный Н.М.Рожалиным (находившимся в тот момент в качестве педагога при Александре Никитиче Волконском), по-видимому, не ранее середины осени 1832 года, уже после отъезда Шевырева в Россию — иначе его энергичный друг непременно наделал бы поправок в тексте. Неизвестно, был ли перевод выполнен по просьбе княгини, или Рожалин решился привлечь ее внимание к памятникудревнерусской словесности, когда, выздоравливая после тяжелой болезни, Волконская, вероятно, решилась вернуться к неоконченной «Ольге».
68

В «Дамском Журнале» [ПО] стихи эти, датированные 11 октября, днем накануне именин Волконской, напечатаны были под названием «Плач Ярославны. Вольное подражание. (Посвящено ея Сиятельству, Княгине Зенеиде Александровне Волконской)»:

То не кукушка в роще темной

Кукует рано на заре;

В Путивле плачет Ярославна

Одна на городской стене:

«Я покину бор сосновый,

Вдоль Дуная полечу, И в Каяль-реке бобровый

Я рукав мой обмочу;

Я домчусь к родному стану,

Где кипит кровавый бой,

Князю я обмою рану

На груди его младой».

В Путивле плачет Ярославна <…>

Это посвящение, на первый взгляд несколько странное, чтобы
просто быть обращением одного любителя древностей к другой их
любительнице, вполне могло оживить в памяти современников те
времена, когда император Александр, через «обычного курьера»
[53], т.е. своего адъютанта Никиту Григорьевича Волконского,
посылал Зинаиде Александровне письма с театра военных
действий; об этом знали многие — и Козлов, как человек светский,
тоже, судя по всему, знал. Это следует из его письма Волконской,
написанного после кончины императора («Ямного о Вас думал все
это время, я знаю, какого друга Вы лично потеряли в нем и в какой
мере эта утрата Вам тягостна».\\ 11]). Может быть, Козлов был
осведомлен и об исторической повести Волконской «Ольга»,
поскольку в этом же письме говорилось: «я полн прекрасной
\                  славянской герцогиней «.

За посвящением Козлова Шаликов поместил свое, «К княгине Волконской, приславшей  мне предыдущие стихи» [112].   В нем
69

Волконская в первый раз, из известных нам источников, была печатно уподоблена Коринне (или, с разночтением в орфографии, Корине), а Шаликов решился «подражать» то ли классику любовной лирики Овидию, впервые воспевшему некую Коринну, то ли романтической Жермене де Сталь:

Я из рук Твоих, Корина,

Получил бесценный дар!..

Ах! завидная судьбина,

Посреди ея всех кар,

Окрыленного Поэта

Чувством сильным и живым!

Он парит в пустынях света,

В сердце с образом Твоим;

И с закрытыми очами

Зрит его перед собой,

И знакомыми чертами

Идеал рисует свой: Вот Поэта вдохновенье!..

Он Бояну подражал:

Так в пленительном смиренье

Нам Поэт-творец сказал.

Но кому же подражая,

Мог бы я воспеть Тебя!..

Лишь Корину вображая,

Кисть и краски для себя

Я нашел бы, восхищенный!..

Но при имени таком

Ум рассеянный, смущенный

В область прелестей влеком,

Средь волшебства исчезает —

И Кор иною другой Лишь в восторге называет Ту, кто властвует душой!..

Далее следовало «Блестящих дожили времен…» — третье посвящение одному и тому же адресату в этом номере «Дамского Журнала».

В середине октября в Москву приехал Боратынский, но совсем  не стремился к шумному обществу; вряд ли посетил он и Волконскую ранее 1826 года [113]. А вот Дмитрий Завалишин, находившийся в Москве проездом, обошел, видимо, все салоны   со
70

скандальной рукописью «Горя от ума»: отправляясь в приволжские губернии, он не преминул захватить экземпляр комедии. Список был изготовлен им весною, на квартире Александра Одоевского, «под общую диктовку, с подлинной рукописи Грибоедова, даже с теми изменениями, которые он делал лично сам, когда ему сообщали, по его же собственной просьбе, некоторые замечания <…>». «…если и другой кто привозил в Москву рукописи «Горя от ума»», — уверял Завалишин, — «то мой экземпляр был из всех привезенных туда и самый полный, и самый исправный». Под «другим» подразумевался Александр Бестужев, список которого в мае этого года был размножен в Москве Степаном Дмитриевичем Нечаевым [114, 380]. В Москве Завалишин остановился в доме своего дальнего родственника Ивана Николаевича Тютчева. «Горем от ума» «немедленно овладели» сыновья его, поэт Федор Иванович и офицер гвардейского генерального штаба Николай Иванович, а также племянник Алексей Васильевич Шереметев. «Как скоро убедились, что списанный мною экземпляр есть самый лучший из известных тогда в Москве, из которых многие были наполненысамыми грубыми ошибками и представляли, сверх того, значительные пропуски, то его стали читать публично в разных местах и прочли между прочим у кн. Зинаиды Александровны Волконской, за что и чтецам и мне порядочно-таки намылила голову та самая особа, которая в пьесе означена под именем кн. Марьи Алексевны. Упомянувши же о ней, скажу здесь кстати, что тогда под именем князя Григория все разумели П.А.В<яземского>, слывшего за англомана. Это знал и он сам и смеялся над этим, когда <.„> в его присутствии был также прочитан привезенный мною экземпляр «Горя от ума»». [114, 132]
71

Чтение «Горя от ума» в особняке на Тверской не было происшествием выдающимся, поскольку рукопись читали во многих местах. Другое событие общественной жизни, казалось бы, гораздо менее значимое (виной всему стала непомерная любовь Волконской к театру), шокировало Александра Яковлевича Булгакова, вероятно, не менее, нежели пьеса отца ее А.М.Белосельского «Олинька, или первоначальная любовь» — своих зрителей [115, 96]. Булгаков с неудовольствием рассказывал брату 28 ноября:

«24-го был здесь бал у Апраксиной, на оном было неприятное происшествие. У Башилова началась ссора с Влад<имиром> Степ<ановичем>, le fils de maison [сыном хозяйки], и он так стал кричать, что все бросили танцы, чтобы смотреть на это позорище. Vous etes un marmouset [Вы мальчишка], сказал Башилов, je vois que vous aves besoin d’une bonne lecon et je serai force de vous le donner [я вижу, что вы нуждаетесь в хорошем уроке, и я не пожалею сил вам его преподать]. -Avant que vous me le donniez, repond Apraxine, je vous ferai jetter par la fenetre [Прежде, чем вы это сделаете, отвечает Апраксин, я велю вас выставить в окно]. Приходит Ст<епан> Ст<епанович>. Я удивляюсь, Ал<ександр> Ал<ександрович>, что вы в моем доме завели такой шум и что вы для этого выбрали именно 24 Ноября. Votre fils, repond Bacshiloff, est un mal appris, et au contraire vous-meme devriez le mettre a la raison [Ваш сын, отвечает Башилов, плохо воспитан, это вам следовало бы его образумить]. Княгиня Нат<алья> Ник<олаевна> Голицына дергает Апраксина за мундир: да перестань, полно, уступи; еще услышит мать; а в эту минуту и Катер<ина> Влад<имировна>, услыша шум и брося карты, бежит к Индейским петухам, которые при ней еще более начали горячиться.   Является кн. Зинаида и говорит:   m-rs,
72

une dispute comme cela devrai finir par le sang; mais fait une belle chose; comme nous sommes au 24, sacrifiez votre ressentiment \ notre именинница, buvez du Champagne et embrassez vous, en la felicitant. Nous feron chorus. Zeneide chanta un couplet analogue, et il se trouve que tout cela n’etait qu’une farce concertee d’avance et dont tout le monde a ete la dupe. Mais je vous avoue que je ne trouve pas l’idee trop heureuse, car il у a eu une demi-heure de tr£s mal passee pour le p»ere, la mere, et pour toute la societe [господа, такие споры, как этот, непременно оканчиваются кровью; но можно поступить иначе: сегодня 24-е, посвятите же свои чувства имениннице; выпейте шампанского,обнимитесь и поздравьте ее. Споем хором. Зинаида пропела подходящий случаю куплет, и оказалось, что всё это подготовленный заранее фарс, которым все обманулись. Но я вас уверяю, что не нахожу эту идею удачной из-за получаса времени, плохо проведенных отцом, матерью и всеми присутствующими.]» [50, 223]

Между тем у Волконской готовились к настоящим театральным свершениям — к постановке оперы Россини «Танкред»:

…принялись за приготовления со всей активностью и возможной роскошью, когда 24 Октября [ноября — Н.С.] 1825 года нежданно пришло тяжкое известие о смерти Императора Александра, ввергнувшее в величайший траур этот дом и всю Россию; Княгиня была безутешна в утрате своего монарха, она потеряла друга-покровителя и то, что имела самого дорогого на свете; ее общество,     самое     блестящее     в     этом     городе,     сменилось

»

одиночеством.

Девятого декабря того же года из Петербурга прибыла Княгиня W…, золовка Княгини, вместе с собственной дочерью и мужем   предшествующей,   который   уезжал   в   Таганрог,    она
73

собиралась присоединиться к мужу, который был подле Императора и в то же время утешал Императрицу в сей роковой утрате. Князь дал мне почувствовать, что я мог бы поехать в этот город, сделать несколько рисунков, которые могли бы развеять мою печаль, и заодно составить ему компанию; я согласился и в тот же вечер мы отправились. <…> [99; л.68-68об.]

Известие о кончине императора распространилось по городу. На почте у Булгакова уже несколько дней «знали, что Император опасно болен, но хранили в тайне <…>» [116]. Флигель-адъютант Императора кн. Никита Григорьевич Волконский добровольно отправился в Таганрог «для сопровождения тела Государева. Распорядители печального шествия поручили ему везти императорскую корону, которая каждую ночь ставилась в церкви, у гроба». «Деятельность в военной карьере князя Волконского прекратилась с жизнию его державного командира. Он окончил свою верную службу Александру I, отдавая последний долг останкам Великого Монарха» [117]. Волконская осталась в Москве и «почти неделю была больна так, что не покидала постели», —сообщал 4 декабря Александр Никитич Панин брату Виктору Никитичу [118].

22 декабря А.Я.Булгаков, снова наполовину по-французски, писал в Петербург: «Вчера с дамою одною, а именно с гр. Риччи [Екатериной Петровной] был у меня спор. Она называет Милорадовичеву смерть une morte ignominieuse[позорной], et moi, je trouve qu’au contraire c’est une tres-belle morte pour un militaire en temps de pais. И s’est expose pour la patrie, pour le salut de son souverain et de son pays. Qu’est-ce que peut etre beau? La mort ignominieuse a ete pour ceux que les canons de la garde ont du mitrailler comme des rebelles [а   я   нахожу,   что напротив,   это прекрасная
74

смерть для военного в мирное время. Он рисковал ради отечества, ради того, чтобы приветствовать государя и свою родину. Что может быть лучше? Позорная смерть — у тех, чьи гвардейские пушки вынуждены были стрелять, как пушки бунтовщиков]. Бабы мешаются говорить о том, чего не понимают. Такой глупости Зинаида или p-sse Serge [Голицына] верно бы не сказали». [50, 351] Это означало, что касательно других событий, произошедших в декабре 1825 года, Волконская не выразила никаких особых мнений и, по крайней мере в глазах Булгакова, ее репутация пока не пострадала.
75

Глава V, Становление литературной репутации

Повесть о Филиппе Щетинине. — Мать и Жена Поэта-Министра. — «Песнь скорби». — Волконская посылает оду Шаликову, Козлову, Полевому и Гете. -Творчество скорбящих сограждан. — Одобрение Жуковского. — О роде великой княгини Ольги. — Незабудки для императора. — Шаликов советует Волконской читать Пушкина. — Северная Коринна. — «Первая женщина в звании почетного члена» ОЛРС. — Ф.Ф.Кокошкин декламирует оду.

77ервый номер  «Дамского Журнала»  за  1826 год открывался

повестью «Филипп Щ*т*нин и Магдалина Т*рн*вская». Сочинитель (им был М.Мкрвъ, Михаил Николаевич Макаров) «осмеливался» «посвятить сию повесть Княгине З.А.Волконской, как любительнице происшествий Отечественных».Происшествие это, под названием «Что случилось с девицею Магдалиною, дочерью Ивановою Тарновскою, и как он Иван простил ее, а Поляки все еще были в ненависти до Русских», обнаружил он, по его собственным словам, в бумагах покойного С.И.Кр.к.ва (С.И.Крюкова, с которым вместе когда-то издавал «Журнал для милых» [119]), «решился несколько исправить в слоге и напечатать в слоге и напечатать к удовольствию любителей <…>» [120]. Кромепосвящения, ничто, по-видимому, не связывало повесть Макарова с именем Волконской.

Четырнадцатого января (или одиннадцатого — цензор сделал запись от руки не совсем отчетливо) [121], Волконская получила цензурное разрешение на свою оду «Александру I», отпечатанную вскоре особым оттиском в московской типографии Августа Семена, in-8, a 16 января уже посылала Шаликову благодарственное письмо: Я Вам очень обязана, Князь, за журнал, который вы собираетесь мне послать, и за стихи, которые вы мне посвятили в ответ на мой слабый опыт.    Он в вашем распоряжении,    если
76

пожелаете напечатать его в своем журнале. — Я страшно раздосадована обстоятельствами, вот уже который день лишающими меня удовольствия вас видеть, и надеюсь, что вы мне его непременно возместите. Я видела в газете, что должны гравировать портрет некой Княгини Белосельской, Мать Поета, министра, — и полагаю, что под вашим покровительством. Поскольку она названа прекрасная, думаю, что это моя мать, оттого что моя бабушка Белоселъская была очень нехороша собой. — Итак, это: Жена Поета, министра. Мой отец был и тем, и другим; и все же этот вопрос следовало бы адресовать ему. Остаюсь с глубоким к вам уважением «.    [ 122]

Речь шла о статье, помещенной в №23 «Дамского Журнала» за 1825 год, в том самом номере, где оказалось сразу три посвящения Волконской. Шаликов в качестве анонса выражал здесь надежду напечатать «портреты многих знаменитых жен, принадлежащих Истории нашей и всемирной». После царственных особ, вслед за Марфой Посадницей и кн. Екатериной Романовной Дашковой и перед именами писательниц и переводчиц, действительно, упомянута была «прекрасная Княгиня Белосельская, мать Поэта-Министра» [123]. В результате этого письма заметка о Наталье Григорьевне Белосельской (№7 1827) появилась с примечанием издателя, излагающим точку зрения княгини.

Право напечатать оду получил от сочинительницы не только Шаликов [124], но и Николай Полевой [125] — видимо, не без посредничества Вяземского.

«Пользуясь лестным позволением», — сообщал «Московский Телеграф», — спешим украсить листы журнала нашего стихотворением (первым, как сказывают, поэтическим произведением,    писанным    на    родном    языке)    просвещенной
77

соотечественницы   нашей,      известной   не      в      одной   России дарованиями своими и образованным умом»:

Александру Первому.

Где Царь, где сын, супруг?

Несчастных щит и друг,

Могучий Князь — и християнин,

Герой в порфире — Россиянин?

Где Ты, о Рыцарь наших лет?

Явись! — Твой вид нас оживляет;

Краса души в Тебе сияет…

А честь Твоя, как свет,

На доблестном челе блистает.

Глядишь — душа в Твоих очах,

Речешь — душа в Твоих словах,

Брат ратникам, и вождь любимый,

Смиренный, непоколебимый,

Посредник праведный, на троне Человек!

Гряди в Москву… Ея Ты столп и сила:

Она Европе возгласила,

Что век Твой Россам славы век!..

Где ты?… Но с Юга звук унылый

До нас дошел… Уж нет Его!

Несет народ Монарха своего,

Несет…. Куда? — В гробницу.

О Боже!…. но устав закона Твоего

Велит хвалить разящую десницу.-

Он там, где времени конец; Где злобе бурь мирских предвечная препона.

На что ему здесь бренная корона? Безсмертному — безсмертный и венец!

К: Зинаида Волконская.

Особенности строфики (разностопный ямб; разница между
первым двустишием и следующими) позволяли предположить, что
Волконская сочиняла оду, зная, что та послужит текстом будущей
кантаты.     Опыт     составления     текстов     для     музыкальных

произведений   она приобрела еще   в Риме,    издав    в 1821 году
78

переложение драмы Шиллера к собственной музыкальной драме «Джиованна д’Арко».

Волконская апеллирует к одической традиции XVIII в. (еще живой в александровское время): она архаизирует язык, используя церковнославянизмы (речешь, гряди, гробница, десница, порфира, чело, очи, столп, венец…). Она цитирует Державина: «Будь на троне человек» («На рождение в Севере порфирородного отрока» [126]) и активно прибегает к риторическим фигурам — собственно, композиция оды образуется чередованием вопросительных и восклицательных конструкций.

Архаизируя свой поэтический опыт, Волконская вместе с тем стремится учесть элегический стиль, как он сложился у Карамзина и его последователей. Так, настойчивые упоминания о душе в данном контексте (смерть, память, любовь, вечность, смирение, человечность) заставляет вспомнить о словоупотреблении Жуковского и его последователей.

«Рыцарь наших лет», вероятно, «перекочевал» в оду из названия повести «Рыцарь нашего времени», не имея, впрочем, в тексте Карамзина иных соответствий. Однако эта же фраза могла иметь биографический оттенок, если она аппелировала к заключительной фразе одного из писем императора к Волконской — девизу рыцарского ордена Подвязки, Honni soit qui mal у pense (Да будет стыдно тому, кто худо об этом подумает, фр.) [53].

По-видимому, те самые стихи, за которые Волконская благодарила Шаликова, сопровождали оду в «Дамском Журнале» (к сожалению, своей подписи Шаликов не поставил); они носили название «Княгине Зинаиде Александровне Волконской. На предыдущее Стихотворение»:
79

Монарх, Которого оплакал целый свет

Нелицемерными слезами; Который за собой оставил вечный след

Победы славной… над сердцами; Победы, во сто крат труднейшей для Царей

Завоевания вселенной: Как божество, они сокрыты от очей —

И взор наш слабый, отдаленной Проникнет ли всегда во грудь земных владык?

Монарх, явивший к славе трона, Что Он и не на нем — везде равно велик;

Что украшалась Им корона; Что в образе его воскрес Франциска век;

Что быв вторым Агамемноном, Он был любезен всем и мил, как человек:

Такой монарх и арфы стоном, Равно как громом труб, свершив житейский путь,

Достоин огласиться в мире!..

Так дивно ль, что Тебе песнь скорби мог вдохнуть

Наш Ангел, скрывшийся в эфире?»

[127]

Заключительная фраза — об ангеле, скрывшемся в эфире, -конечно, представляла собой вариацию слов императрицы у смертного одра в Таганроге, «Notre Angel est аи del» (Наш Ангел теперь на небесах»). Слова ее распространились очень быстро и даже выгравированы были внутри особых колец на траурный случай (такое кольцо прислал Александру Яковлевичу Булгакову Константин Яковлевич [50, 224]). Стихотворение вполне моглопонравиться Волконской, которой император «любезен был и мил как человек», а победа над сердцами предполагала и давнюю победу над ее сердцем.

В этих же номерах журнала, №1 и №2, напечатаны были произведения Иванчина-Писарева, который сочинил на кончину императора, не считая надписей, целых два стихотворения: «Печальную песнь на кончину покойного Императора Александра I-го» и «На случай печального шествия, сопровождавшего тело покойного Государя Императора Александра I чрез Москву». В №3
80

читателю предложены были стихи И.И.Козлова «Княгине Зинаиде Александровне Волконской», «Мне говорят: она поет…» (хотя Козлов и просил Волконскую отправить их «в №1 Новостей литературы» [111]). К ним Шаликов присовокупил «К ней лее. При посылке стихотворений А.С.Пушкина», справедливо сочтя значительным повод выхода этой книги. Не оценить творение «гения» мог лишь один «отверженец природы и небес» -преимущественно об этом говорилось в стихотворении, за исключением последних шести стихов:

Но ты, Княгиня, чтишь явленье их чудес

Прелестным для души и сердца вертоградом:

Раскрой же Пушкина!., раскрой его скорей;

Приникни взорами и чувствами к Поэту,

От Муз самих венец приявшему атлету —

И Олимпийский нектар пей!

[128]

В следующем номере (№4) читатель должен был обнаружить, что Волконской подносит книги не только Шаликов, но и другие сочинители, поскольку стихотворение «Корине. (При посылке книги: Калужские вечера, или сочинения и переводы в стихах и в прозе военных Литтераторов), было помещено здесь без всякой подписи:

С копьем на стремени и с лирой за плечами,

Певец и воин тех щастливейших веков, Когда сражался он и пел… для вас  и  вами,

И ваших лишь желал венков:

Могло ль что быть его завиднее судьбины,

Когда повергнуть все — и славу и себя —

Он мог пред взор, — к стопам Корины!..

А мы Кориною давно зовем Тебя!

[129]

Скорее всего, этот сборник из двух частей, составленный А.А. Писаревым, дарил тоже Шаликов, ибо Писарев сочинял стихи менее удачно [130].   Что касается   Корины, к которой обращено
81

было стихотворение то, как и в прошлый раз, в декабрьском номере 1825 года, под нею, видимо, подразумевалась Волконская. В одной из повестей первого тома фигурировало историческое лицо, кн. Волконский, это и могло служить достаточным основанием к подарку. Именно в 1825 — 1826 гг. за Волконской закрепляется ее «второе имя», которому она, если верить некоторым современникам, сама желает соответствовать: «Эта <…> женщина хотела играть роль Коринны и действительно была нашей Русской Коринной», — подчеркивал очевидность хорошо сыгранной роли А.Н.Муравьев в позднем свидетельстве [131, 10]. Вероятно, первое упоминание о ней как о Коринне следует отнести к осени 1825 года: 9 ноября С.Д.Нечаев в письме рассказывал А.А.Бестужеву о «полярной Коринне, к которой определился <он> в Ледяные Освальды» [132]. В декабре 1825 года за дело взялся Шаликов, называя Волконскую «Кориною другой» (ДЖ 1825. №23. С. 182). Это второе имя так прижилось, что Вяземский в записной книжке, уже после отъезда Волконской в Италию, употребил его как нарицательное: «Минутами по выражению лица, по движениям Т.Б.Потемкина напоминала мне княгиню Зинаиду (Волхонскую). Но Зинаида — Корина языческая, а это Корина христианская <…>» (запись от 1.07.<1829 или 1830 года>). [133]

В кругу московских карамзинистов это имя когда-то, по-видимому, уже использовалось: в 1810-х гг. «современники» (вероятно, Шаликов, а может быть, И.И.Дмитриев), называли «русской Сапфо, Десятой Музой и Северной Коринной» Анну Петровну Бунину [134]. Для «неопытной Музы» Буниной Шаликов выступил наставником; если уподоблял Бунину Коринне также он, то отчего было и впредь не поименовать таким образом другую
82

сочинительницу, которую он стремился — как ему, вероятно, казалось, успешно, — ободрить на поприще русской литературы.

В траурных стихах, между тем, по-прежнему недостатка не было. В конце февраля Шаликов наполнил номер журнала творчеством скорбящих сограждан, приславших ему свои произведения. «У княгини [Волконской] читал я прекрасные стихи Дмитриева [М.А.] на кончину Государя покойного, -писал 28 января Булгаков брату. — «Послал взять, не дают; говорят, что переплетают, а так не продают. Досадно, хотел к тебе послать, а мысли, стихи и чувства преславные!» [50, 352]. Общее направление разговора в доме Волконской отметил Манцони, который записал:

«В Москву я приехал 20 января в два с половиной часа по полудни; мое появление в доме Княгини оказалось совершенно неожиданным, все наперебой принялись задавать мне вопросы, поскольку такова была тогда беседа всех дневных посетителей <…>» [99, л.77].

Именно ода «Александру I» легла в основу складывающейся репутации Волконской как начинающей русской стихотворицы -она уже оправдала ожидания Шаликова и теперь рассылала свое сочинение другим лицам, которым, как ей казалось, следовало о нем знать. Помимо «Дамского Журнала» и «Московского Телеграфа», в начале января Волконская послала ее в Петербург Козлову, а 31 января — в Веймар, графине Каролине Эглофштейн, для вручения великой княгине Марии Павловне, присоединяя просьбу: «Если кто-нибудь окажет мне услугу перевести эти стихи об императоре по-французски слово в слово и сделать их благодаря этому известными Гете, я буду этому очень рада.Никто не сделал бы этого лучше    вас.    Она не достойна, быть
83

может, внимания великого поэта, но чувство, которое царит в них, достойно того, чтобы овладеть им». [18; 481, 486] Если Волконская успела получить письмо Козлова, написанное им 25 января в Петербурге, его оценка оды (где «каждое полустишие заключало в себе мысль или, что еще лучше, чувство» [111]) могла отразиться на тексте этого письма. Удивительно, что Волконская, которая, может быть, и сама перевела свои стихи с итальянского на русский (во всяком случае, итальянский вариант стихотворения точно существовал, созданный для капеллы Перуцци [135], хотя М.А.Власова и писала Иванчину-Писареву 27 апреля 1826 года, что ее сестра «очень хорошо перевела, по мнению многих, русские слова Где царь… на итальянский» [82, 525]), не сочинила сама французского текста, наиболее для нее естественного.

Исследуя архив в Веймаре, С.Н.Дурылин (обнаруживший письмо Волконской к Каролине Эглофштейн), отзыва Гете об этих стихах не нашел, зато, получив письмо Козлова, Волконская узнала, что Жуковский отозвался о них с одобрением.

Примите    мою     благодарность     за     стихи,         полные

чувствительности, — писал Козлов, — которые я получил от вас через кн. Белосельскую; они вызвали у меня слезы искренние, и каждое полустишие заключало в себе мысль или, что еще лучше, чувство. Утрата, только что понесенная Россией, заставит еще долгое время кровоточить наши сердца и каждый будет его оплакивать. Потерять обожаемого монарха — то же, что потерять благодетельного главу собственной семьи. Он все-таки оставил нам великое утешение: душа его, кажется, целиком и полностью вселилась в нашего молодого правителя, со всей своей лояльностью и великодушием. Начало царствия его уже столь значительная страница в истории,     что    Господь    пожелает
84

благословить его и сохранить для нас. Я много о Вас думал все это время, я знаю, какого друга Вы лично потеряли в нем и в какой мере эта утрата Вам тягостна. Шатобриан в своей заметке о Греции говорит: «добродетели этого государя — одновременно и праведника, и великого человека, и никогда правитель не был более благородным человеком, и вот, — добавляет он, — проходит он во гробе теми же дорогами Крыма, которые видели триумфальное шествие своего властителя. Он спасал Париж:, когда Москва еще дымилась». Прочтите эту заметку Шатобриана, в ней много хорошего об императоре (она во 2м издании). А переписал для нас эти несколько строк в своем письме наш славный Александр Тургенев, и оттого я люблю Шатобриана еще больше.

Я счастлив тем, что Плач Ярославны доставил Вам удовольствие. Я полн прекрасной Славянской Герцогиней. Вы заслужили это право. Но в чем могу Вас уверить, так это в том, что Вы и представить себе не можете, с каким удовольствием посвящал я Вам эти стихи 11 Октября, в день Ваших именин, и с каким вулканическим пылом сердце мое обращалось к Небесам за Вас, дорогая Княгиня, дружба которой — сокровище, которое у меня есть и которое навсегда останется для меня столь же драгоценным.

Я написал кн. Софье Волконской, ее ангельская дочь приехала меня навестить в самый день своего отъезда; между прочим, она мне рассказала об одной лорнетке, которую Вы храните как реликвию. Я всем сердцем люблю княжну Алину; подле императрицы Елизаветы, в добродетелях и несчастьях которой есть что-то святое, это утешительница за двоих <…> Жуковский поручил мне сказать Вам,   что стихи Ваши  доставили
85

ему истинное удовольствие. Стансы, что я Вам посвятил: Мне
говорят и т.д., внушенные Изолиной и ставшие моими любимыми,
я попрошу отправить в №1 Новостей литературы на этот год.
Полярная Звезда )ie показывается больше, я пошлю Вам Северные
Цветы. Кланяйтесь от меня Виелеурскому и княгине Вяземской и
передайте кн. Шаликову и в особенности кн. Дадьяну, что я им
очень благодарен. С живым нетерпением жду письма от Вас и
прошу принять уверения в моем нежном к Вам почтении.
25 января                                                   Jean de Kazloff
[111]

28 января Волконская присутствовала в заседании Общества Истории и Древностей: Иванчин-Писарев предполагал докладывать о Власове. Вторая часть заседания также могла ее интересовать, и не в последнюю очередь: молодой ученый М.П.Погодин выступал с докладом: Нечто о роде Великой кн. Ольги, предложив основным тезисом следующий: «благоверная княгиня Ольга» «была Варяжского Норманнского рода, а не Славянского» [136, 5]. Этой же «норманнской» точки зрения придерживалась и Волконская в своей неоконченной повести — будущая кн. Ольга была дочерью варяга, которого «Трувор <…> называл своим верным бойцом» [137, 38]. «Когда ж, — сказал под конец доклада Погодин, -отыщутся и издадутся все древние наши свидетельства, тогда, надеюсь, найдется более для сего доказательств; впрочем, и теперь можно, кажется, принять в Историю сие положение». Н.П.Барсуков считал доклад Погодина единственной причиной посещения Волконской Общества Истории в этот день: «Известно, что святая Благоверная княгиня Ольга особенно чтится в семействе князей Белосельских-Белозерских, и у них в доме хранится древняя ее икона, писанная по семейному преданию живописцем императора
86

Константина Багрянородного в то самое время, когда крестилась Ольга в Царьграде, а потому и неудивительно, что заседание это посетила княгиня З.А.Волконская <…>». [136, 5]

Мысли ее в эти дни занимала, конечно же, совсем не «Ольга».

«Хотя и было объявлено, что собор запрется в 7 часов, и что все устали, быв на воздухе в ожидании от 6 часов утра до 6 вечера, -рассказывал 3 февраля, после дежурства у гроба императора, Булгаков брату, — «но всю ночь были поклонщики <…>» [50, 352] В одну из таких ночей дежурил камер-юнкер Михаил Дмитриев; он видел, как «вошла дама в черном платье под черной вуалью, поклонилась перед гробом и что-то на него положила. Мы посмотрели — венок из незабудок. Это была княгиня Зенеида Александровна Волконская». [138]

Вместе со всеми Волконская смотрела на похоронный кортеж, «жуткую процессию» [1, 82], 7 февраля медленно двигавшуюся по Тверской. «Тверская, так же как и Пятницкая, точно была унизана народом, только в окнах был весь beau-monde» [50, 362-363].

Мериану на этот раз Зинаида Александровна написала очень большое письмо. «…Это несчастье огромно», — говорилось в нем, -«но оно особенно неутешно для тех, которые подобно мне, теряют в нем ангела и покровителя, стоявшего на страже нашего спокойствия, благополучия нашего будущего <…>. У меня не хватило силы видеть, когда под окнами проходила эта жуткая процессия. Но я отдала ему последний долг в Коломенском в семи верстах отсюда: там процессия остановилась на всю ночь перед въездом в Москву и там поклонилась я гробу и молилась около него. Несколько крестьян и простых женщин пришли, как и я, приложиться к печальной гробнице, которую окружилидежурившие в ту ночь адъютанты,   священник   читал молитвы и
87

только его голос был слышен… Входя в церковь, я почувствовала, что теряю силы. Как описать вам, что я пережила, заметив в темноте похоронную колесницу, которая привезла его сюда из Таганрога… Каково было мне, стоя на паперти, видеть ее, мне, которая бывала так счастлива, увидев его дорожную коляску, возвращавшую его к нам, мне, которая прежде могла сказать: вот я увижу его на этих днях, услышу его голос, исполненный прелести, ему одной свойственной…» [1, 81-82]. Та часть письма, где подробно рассказывалось о последних днях жизни императора, о его болезни и смерти, вошла впоследствии в «Oeuvres choisies de la princesse Zeneide Volkonsky…», ее «Избранные труды». Русский перевод этого письма Бартенев в 1878 году откомментировал так: «рассказы <…>, «записанные (на французском языке) княгинею Зинаидою Александровною Волконскою <…> весьма любопытны <…> во-первых — как написанные в самую эпоху события, со слов очевидцев; во вторых — как произведение женщины-писательницы века Александра I». [139]

Приезд Манцони заставил Волконскую снова взяться за перо и написать Шаликову — их взаимоотношения, вот уже некоторое время выстраивающиеся как своего рода сотрудничество, внушали ей надежду, что именно в «Дамский журнал» следует обращаться с такими просьбами:

«Умоляю вас, любезный князь, поместить в вашем журнале и в газетах Москвы статью, где было бы объявлено о четырех литографиях, сделанных господином Манцони, известным художником; ему пришлось спешно отправиться в Таганрог, чтобы нарисовать с натуры эти четыре вида. — Один из них представляет дом, где жил Император, и возвращение его в Крым, другой — его смерть, третий — выставление  тела, и четвертый —
88

его отбытие с конвоем. Оригиналы рисунков очаровательны, литографии Москвы немного искажены; но в ваших силах, любезный князь, исправить зло, расхвалив их, и я уверена, что вы не откажетесь оказать эту услугу г-ну Манцони, который проживает у меня. Тем, кто пожелал бы приобрести эти литографированные рисунки, следует обращаться к книготорговцам гг. Семену(,) Негри и Риссу. Он сам у вас появится, чтобы ввести вас в курс дела». [140]

Просьбы эти не были Шаликову внове, и сам он охотно и добросовестно их выполнял. К примеру, в 1820 году Александр Яковлевич Булгаков просил упомянуть в газетах о прибытии Боргондио, предчувствуя барыш от распространения билетов, которых и роздал «до полутораста»; «прочти, какой он намарал панегирик, сравнивает ее с Каталаниею. Это родит во всех желание ее слышать <…>», — писал Булгаков брату Константину [141]. Выполнил Шаликов просьбу и на этот раз и в №7 расположил пространное объявление:

«Литографированные картины на кончину ИМПЕРА ТОРА

АЛЕКСАНДРА I

Под сим названием вышли четыре литографированные картины, изданные г-м Манзони, который в Таганроге срисовал все предметы, относящиеся к злополучной эпохе, распространившей скорбь на всю Европу <…>

Первая картина, под именем Возвращение из Крыма, предстает дом, в котором жил покойный Император <…>.

Вторая, под названием: 19 Ноября, изображает печальную сцену, предшествовавшую проследним минутам Императора. Святое на Бога упование Ее
89

Величества   Императрицы,   стесненная   горесть   кн.Волконского, скорбное уныние медиков<…>   — вот что составляет сию картину

Третья — Выставление тела.

Четвертая — Отъезд из Таганрога.

Сии четыре картины составляют тетрадь, на заглавном листе которой несколько строк служит изъяснительным текстом. Цена каждой 15 рублей ассигнациями. Желающие иметь их могут отнестись к гг-м Семену, Негри и книгопродавцу Риссу».    [142]

В том же письме Волконская выразила и другое пожелание: «Вот стихи, очень симпатичные,  которые, быть может,  вам захотелось бы напечатать. — Я получила их некоторое время назад из Парижа. — Прошу вас, не обозначайте моего имени    всеми литерами и отошлите мне их обратно. <…>» [140]

Это посвящение, написанное давно и совсем уж «альбомное», не предназначенное для печати, казалось ей, вероятно, как нельзя более подходящим к «случаю» {«…тот лишь счастия достоин, Кто скорбь умел переносить» —говорилось в стихах), и Шаликов не отказал, напечатал его в №8 [143], с ремаркой: «Сообщено тою самою особой, которая получила сии стихи»:

«К K.3.A.B…U»:

Кто в жизни сей всегда покоен,

Не может счастья тот ценить;

И тот лишь счастия достоен,

Кто скорбь умел переносить.

Рок надо мной исполнил меру:

Я им везде, всегда сражен,

И к вам одной имею веру;

Вам утешеньем одолжен!

Души моей вам скорбь известна;

Ее хотите утолить:

Ах! благость истинно небесна!

За вас ли Небо не молить?..

Г. Париж. 12/24 Июля, 1824,
90

10 февраля в Общество Любителей Российской Словесности поступило предложение от его почетного члена А.А.Писарева: «По важности предмета и по красоте стихов [Александру 7] неизлишним почитаю препроводить в Общество Словесности стихотворение Ея Сиятельства княгини Зинаиды Александровны Волконской для прочтения в общем заседании и для помещения в трудах Общества, а достойную стихотворицу, как знаменитую особу, почтить титлом почетного члена Общества». [144] 19 февраля, на основании предложения Писарева, Волконская была избрана почетным членом Общества. 27 февраля, в присутствии Волконской, по поручению Общества, действительный член его Ф.Ф.Кокошкин прочел оду «Александру I» — произведение «первой женщины в звании почетного члена». Решено было поместить это произведение в издании ОЛРС — «Сочинениях в прозе и стихах».

Ода «Александру I» стала вторым произведением Волконской, сыгравшим важную роль в ее «литературной карьере» — Зинаида Александровна доказала, что может сочинять по-русски, тем самым негласно пообещав, что оправдает возлагаемые на нее как на будущую русскую писательницу надежды, в том числе и своих «постоянных посетителей», круг которых сформировался еще осенью 1825 года.
91

Глава VI, Салон:   постоянные посетители

Эпитафия Шаликову. — Постоянные посетители. — Дмитрий Веневитинов и Владимир Одоевский. — «Смертная песнь». — Постоянные посетители поименно. — Шсвырев занимается с княгиней русским языком. — Когда и как познакомился с Волконской Иван Киреевский. — Николай Рожалин и Авдотья Елагина. — Каролина Яниш глазами Маши Киреевской. — Старший представитель «архивной» компании. — Первый вклад Волконской в «Московский Вестник».

У   ноября   Степан   Дмитриевич   Нечаев   писал   Александру

Бестужеву в Петербург: «…Между тем Полевой идет своей чередой, и Шаликов издыхает. Вот приготовлена ему и эпитафия:

Надежды целого семейства

Убил журналом Полевой:

Муж умер, бешеный от книжного злодейства,

Жена от мужниных побой.

Хочешь ли еще чего-нибудь похуже моей фабрики:

Я не завидую Париду: На трех богинь взирать он мог: —

Одну я видел Зенеиду -И весь Олимп у милых ног!

Ты, верно, угадываешь, о какой Зинаиде идет дело. Это наша полярная Коринна, к которой определился я в ледяные Освальды <…>. Если решишься напечатать в «Звезде» эти стихи, пожалуйста, попроси, чтобы правописание и пунктуацию оставили, как у меня они значутся <…>. Вяземского в Москве не нашлось: он не возвращался из костромских своих вотчин. Здесь Боратынский, но болен, и я его еще не видал. Впрочем, и сам янедавно воротился из деревни <…>» [132].

*                      Полугодом   позже,   в   апреля   и   мае   1826,   у   Волконской

интенсивно готовились к концерту в память императора, «пели беспрестанно Requiem Керубини»,   из-за чего «тоска несносная»,
92

как сообщал Кошелеву Александр Норов, в один из вечеров этой весны поехавший «к кн.Зинаиде, где были touts les habitues [все, кто обыкновенно бывает]: Свечины, Дюмушель, Веневитиновы — двое, Мещерские, кн. Одоевский, кн. Вл.Голицын, Абрам [Норов] и я <…>» [145, 268].

Действительно, к середине осени 1825 года в салоне Зинаиды Александровны складывается круг постоянных посетителей, не без иронии представленный Нечаевым Бестужеву как «Олимп у милых ног». Этих постоянных посетителей можно условно разделить на две группы: меломаны с примыкающими к ним домочадцами: Микеланджело Барбиери, Миньято Риччи, М.А.Власова, Маргарита Дюмушель и др. (гр. «Адель» Свечина, гр. Окулова, «у которой такой красивый голос и такой трогательный», «ее кузина м-lle Аннет Окулова, м-lle Салтыкова»…[82, 525]); молодые люди, 1803 — 1807 года рождения (за исключением М.П. Погодина, родившегося в 1800) — представители будущего«Московского Вестника», в 1822 — 1825 образовавшие своего рода «интеллектуальное содружество московской молодежи» [146, 91] (среди них тоже есть меломаны).

Означенное содружество возникло в результате большего или меньшего пересечения нескольких кругов общения.

Это обучение в университетском благородном пансионе и лекции в Московском Университете.

Это литературное общество Семена Егоровича Раича, где «изящная словесность <…> на первом плане», а круг участников так широк, что допускает присутствие любого желающего; некоторые заседания «даже блестящи» иудостаиваются присутствия московского генерал-губернатора кн. Д.В.Голицына, И.И.Дмитриева «и других знаменитостей» [145; 11,12]. Одоевский,
93

Титов, Шевырев, Погодин посещают общество с первого его заседания, т.е. с 1823 года [145, 11].

Это московский архив Коллегии Иностранных дел, пристанище не одного поколения блестящей молодежи, названной Пушкиным, с легкой руки Соболевского, «архивными юношами». В 1823 — 1825 в архив поступают на службу Иван Киреевский, А.И.Кошелев, В.П.Титов, Дмитрий и Алексей Веневитиновы, С.П.Шевырев, Н.А.Мельгунов, С.А.Соболевский, И.С.Малыюв, кн. Платон и Александр Мещерские [145, 9] и др.

«Степень собственно дружеского сближения между ними была различна в разные годы. Так, А.С.Хомяков с 1823 г. находился на военной службе в Петербурге и лишь эпизодически поддерживал отношения с московскими друзьями; Мельгунов только в 1823 г., после своего возвращения из-за границы, вошел в круг московской университетской молодежи; Погодин, как старший среди них, держался до второй половины 1820-х гг. несколько обособленно». [146,99]

Это издание альманахов. В 1824 году Одоевский и В.К.Кюхельбекер издают «Мнемозину». В 1825 году Погодин подготавливает «Уранию», вышедшую в начале января 1826 года.

Наконец, это тайные собрания любомудров, где молодые люди изучают немецкую философию, в частности труды Шеллинга. Собрания проходят в нетривиальной обстановке на квартире Одоевского. «Две тесные каморки молодого Фауста под подъездом были завалены книгами — фолиантами, квартантами и всякими октавами, на столах, под столами, на стульях, под стульями, во всех углах, так что пробраться между ними было мудрено и опасно. На окошках, на полках, на скамейках — склянки, бутылки, банки, ступы,   реторты и всякие орудия.   В   переднем   углу   красовался
94

человеческий костяк с голым черепом <…>» [147]. А.М.Пескову в статье «У истоков русского философствования: шеллингианские таинства любомудров» удалось уточнить имена членов общества, сопоставляя известные источники и архивные данные (воспоминания М.П.Погодина о Дм.Веневитинове, хранящиеся в фонде Погодина в ОР РГБ). «Время возникновения Общества любомудрия и даже сам состав его не вполне ясны», — пишет он. -«Имена Веневитинова, Одоевского, Рожалина, Киреевского называл Кошелев, сам участник Общества. Он же писал о том, что Общество собиралось на квартире Одоевского. Это единственное известное свидетельство очевидца собраний любомудров, на которое обычно все и ссылаются. Кошелев упоминает об Обществе сразу же после слов о литературных собраниях у Раича, которые начались в 1823 г. Поэтому традиционная датировка собраний любомудров: 1823 -1825 гг. По воспоминаниям Погодина и по переписке Веневитинова с Кошелевым и Ал.С.Норовым, список участников Общества любомудров дополняется именами Ал.С.Норова (1797 — 1870) и П.Д.Черкасского (1788 — 1852), причем Погодин утверждает, чтособирались на квартире Черкасского <…> Черкасский уехал из Москвы в конце зимы 1825 г. Думается, в 1823 — 24 гг. Общество любомудрия, в том составе, который упоминает Кошелев, еще не образовалось. Характерно, что в «Мнемозине», последние две части коорой были цензурованы 13 и 16 октября 1824 г., нет публикаций других любомудров, кроме Одоевского. Одоевский и Титов уже в 1823 г. изучали Шеллинга самостоятельно; Одоевский в том же году переводил 1 главу из «Натурфилософии» Окена <…>. Веневитинов же вряд ли освоил Шеллинга ранее 1825 г. (характерно, что первое его известное нам философическое рассуждение — речь, прочитанная перед друзьями 21 апреля 1824 г. —
95

«Что написано пером, того не вырубишь топором» — не содержит еще никаких следов его знакомства с трансцендентальной философией). Все это не свидетельствует в пользу того, что шеллиигианские собрания Общества любомудров начались в 1823 или 1824 г. Нам представляется более реальной другая дата начала Общества любомудрия (в том его составе, который упоминал Кошелев): январь — февраль 1825 г., уже после завершения «Мнемозины» и отъезда Черкасского из Москвы». [146, 99]

Знакомство Волконской и Дмитрия Веневитинова, семейства которых состоят в отдаленном родстве, исследователи относят к февралю — марту 1825 года [148]. Обстоятельства жизни Волконской (смерть Власова и проблемы с его наследством, поездка в Петербург, переезд в Воронцово на лето — не исключающий, впрочем, посетителей) препятствовали развитию их знакомства.

Разбирая бумаги Одоевского после его смерти, П.Н.Сакулин обнаружил на автографе одного из «Санскритских преданий», «Смертная песнь» (1824), примечание: «В Альбом Кн. З.А.Волконской» [149, 177], но дата создания этого произведения не является основанием датировки знакомства Одоевского и Волконской — страница альбома могла быть заполнена и в конце 1824 года, и позже. Не случайна здесь, конечно, музыкальная тематика: предание повествует «о чудесной песне, древними богами завещанной человеку. Простолюдины боятся петь ее, ибо она сжигает певца» [149, 182]. Одоевский и Веневитинов — меломаны, охотно участвуют в музыкальных мероприятиях Волконской. Так, 9 ноября 1825 года Веневитинов специальным письмом подтверждает приглашение Волконской Томасу (или Фоме Яковлевичу) Эвансу, виолончелисту и преподавателю английского
96

языка, посылая только что полученные партитуры [150; 359, 553]. 11 ноября 1826 года он же, из Петербурга, стараясь оставаться в курсе музыкальных событий салона, просит сестру Софью передать «кн. Зинаиде», что «с нетерпением» ожидает «копии псалмов Марчелло» «с Александром Мещерским» [150, 364]. Участвуют Веневитинов с Одоевским и в упомянутом концерте памяти императора [82, 525].

По воспоминаниям Кошелева, в обществе любомудров Одоевский председательствовал, а Веневитинов «всего более говорил и своими речами часто приводил» слушавших «в восторг» [145, 51]. В самом деле, увлекшись чем-то или кем-то, Веневитинов способен увлечь и других, в особенности своих друзей. Отчасти, а может быть, и в значительной степени, благодаря ему означенные молодые люди попадают в салон Волконской. Имена их следует назвать.

В последних числах апреля — первых числах мая (приблизительно между 27 апреля и 5 мая) Мария Александровна Власова приглашала Иванчина-Писарева 6 и 19 мая «послушать кантату сестры» и реквием Керубини: «19 Мая полгода, как умер Император Александр, и ей хотелось бы петь в этот день». Среди перечисленных имен исполнителей — «оба графа Мещерских», Веневитинов, Одоевский [82, 525].

Таким образом, постоянные посетители — это прежде всего:

друзья Веневитинова по субботним собраниям у Одоевского -сам Одоевский (до 9 июля 1826 года — даты своего переселения в Петербург [151]),  Кошелев, Александр Норов;

знакомые Веневитинова по службе в архиве, музыканты-«аматеры» Платон и Александр Мещерские (как указано в письме Власовой);
97

брат Веневитинова Алексей (он участвует в пьесе Дм.Веневитинова на случай именин княгини, «Нежданный праздник» [50,405]);

брат Александра Норова, будущий крупный чиновник и писатель Абрам Норов (указанный в письме к Кошелеву);

Степан Петрович Шевырев, обучавшийся вместе с
Одоевским в университетском пансионе и служащий в архиве, у
Волконской, разумеется, тоже бывает. На это указывает широко
известный      эпизод,       рассказанный         Кошелевым            и

М.А.Веневитиновым, сыном Алексея Веневитинова. Служба в архиве, — писал Кошелев, — «главнейше заключалась в разборе, чтении и описи древних столбцов. Понятно, как такое занятие было для нас мало завлекательно. Впрочем, начальство [А.Ф.Малиновский и А.Я.Булгаков] было очень мило, оно и не требовало от нас большей работы. Сперва беседы стояли у нас на первом плане, но затем мы вздумали писать сказки так, чтобы каждая из них писалась всеми нами. Десять человек соединились в это общество, и мы положили писать каждому не более двух страниц и не рассказывать своего плана для продолжения. Как между нами были люди даровитые, то эти сочинения выходилиочень забавными, и мы усердно являлись в Архив в положенные дни — по понедельникам и четвергам» [145, 11]. «Подобные повести писались по очереди, без определенного плана и без предварительного уговора о конечной цели», — подтверждал слова Кошелева, судя по всему, со слов отца, М.А. Веневитинов. Одна из таких повестей, «Пампушки», некогда сохранялась в собрании семейных бумаг Веневитинова: «Волконской в этой повести принадлежит несколько страниц, испещренных поправками С.П.Шевырева». [152, 120]. Надо полагать, общение Шевырева с
98

хозяйкой салона проходит удачно, поскольку, отправляясь в «чужие края» в январе 1829 года, Волконская берет с собой именно его в качестве педагога, с целью подготовить сына для поступления в Университет. «…Зинаида любит блеск, ей нужна веселость, остроумие, талант. Шевырев человек по ней», — признается Рожалин [153]. Должны импонировать Шевыреву и литературные занятия княгини — «Джиованна д’Арко», сокращенный перевод на итальянский язык исторической драмы Шиллера, ведь он и сам перевел Шиллеров «Валленштейнов лагерь» (и читал в салоне у Волконской). Именно Шевырев искренне переживает о несбывшейся отечественной «Шатобриановой прозе», имея ввидунеоконченную историческую повесть княгини, «Ольга», точнее, ее русский вариант. [136,36]

Казалось, справедливо было бы причислить к постоянным посетителям Волконской двух оставшихся представителей кружка Веневитинова — Ивана Киреевского и Н.М.Рожалина.

В биографии Киреевского, написанной Н.А.Елагиным и Кошелевым, прилагаемой к первому (1861) и второму (1911) посмертным изданиям его сочинений, о знакомстве Волконской и Киреевского сказано следующее: «В начале 1827 года, когда в Москве возобновились литературные вечера княгини З.А.Волконской, на которых бывал Киреевский, князь Вяземский успел взять с него слово написать что-нибудь для прочтения, и он написал «Царицынскую ночь». Это был первый литературный опыт Киреевского, сделавшийся известным многочисленному кругу слушателей. Кошелев впервые опубликовал это небольшое произведение уже после смерти автора» [154].

Л.Г.Фризман    обнаружил    в    отделе    рукописей    Киевской Центральной     Научной     библиотеки      «Краткую      биографию
99

И.В.Киреевского», написанную М.А.Максимовичем, вхожем в дом Киреевских-Елагиных. Описывая литературный дебют Киреевского, состоявшийся будто бы у Волконской, Максимович придерживается той же версии: «…в исходе 1827 года, когда съехалась Москва на зиму и возобновились литературные вечера у княгини З.А.Волконской, на которые приглашен был и Киреевский, — князь П.А.Вяземский успел взять с него слово написать что-нибудь для прочтения, — и он написал Царицынскую ночь. Зардевшись, как говорится, пропел он свою первую песню в большом собрании слушателей <…>» [155, 387-388]. Максимович писал свою статью в 1860 — 1861 гг. (не завершив ее) и, вполневероятно, консультировался с Кошелевым, только что (или незадолго перед тем) издавшим Киреевского. Из этих двух источников следует, что Киреевский появился у Волконской примерно на полгода или год позже, чем его сотоварищи.

Реальный повод познакомиться с княгиней представился Киреевскому после проводов Адама Мицкевича, происходивших на квартире у Соболевского. «Весною 1828 года, когда Московские литераторы провожали уезжавшего вПетербург Мицкевича, за ужином, при поднесении серебряного кубка, И.Киреевскому первому пришлось произнесть свои стихи в честь польского поэта» [156]. На серебряном кубке обозначены были имена присутствовавших — Шевырев, Рожалин, Соболевский, Николай Полевой, Баратынский, Петр и Иван Киреевские, Алексей Андреевич Елагин [157, 20]. Стихи Киреевского, о чудесных свойствах сего «стакана», «зачарованного дружбы колдованьем»,были вложены в кубок [158]. Княгине, конечно же, хотелось получить их, и она обратилась с просьбой прямо к автору: «Я прошу вас,    любезный Mr    Киреевский,    одолжить    мне копию
100

стихов ваших к Мицкевичу. — Вы бесконечно меня этим обяжете.
Приходите ко мне и верьте, что я всюду буду сохранять о вас
наилучшие    воспоминания»   
[159].        Вероятно,     Киреевскому

импонировал ее образ, ибо именно он определил дарование Волконской (и прежде всего писательское) как талант, Россией утраченный [160].

Знакомство Киреевского с Волконской, когда он и в самом деле читал свою прозу при стечении посетителей, состоялось только в конце 1828 года или даже в самом начале 1829, и привел его к Волконской Алексей Веневитинов. Об этом Киреевский писал Соболевскому в Италию 29 января 1829 года:

«… Жаль мне тебя, милый Пуза. Я понимаю, как тяжело встречать Новый год без крепкого рукожатия. Не только во Флоренции, одиночество и в раю было бы чистилищем. Но для тебя оно, надеюсь, продолжится недолго. Волконская, с которой едет Шевырев в качестве полупедагога, отправляется завтра в Петербург, оттуда в Дрезден, а там во Флоренцию. Я наконец познакомился с нею; и вообрази как: в качестве поэта. У ней были по воскресеньям литтературные обеды, на которые собирались Вяземский, Барат<ынский>, Шевыр<ев>, И.И. Дмитриев, Д.В.Давыдов, Павлов, Пальчиков, Погодин, Герке, Каролина с своими двумя Евнухами, Арапов, Мельг<унов>, Мещер<ский>, Венев<итинов Алексей>, которому я <нрзб> обязан тем, что Княгиня и меня пригласила в этот Музеум лепо-умия. Там были часто многие другие и раза три А.Пушкин. Каждый должен был кой-что прочесть, как в университетском общ<естве> Л.Р.С. Каждый читал раза два. Только Каролина без жалости читала всякий раз страниц по 100 поэтической прозы.    То-то было любо.    Я, между прочим,    попал в круглые
101

дураки. Вот как: выдумал читать отрывок из одного романа, который я пишу, и как надобно было читать при лампе, а я, как ты знаешь, слеп, но я изволил читать долго, долго, по складам, при всеобщих смехо-плесканьях, и теперь знаю, что такое пытка. Княгиня сама была отменно мила и как можно полюбить женщину <незнакомую?>, так и полюбил ее. — С Баратынским мы сошлись до ты <…>» [161].

Значит, Киреевский не был знаком с Волконской по крайней мере до 18 октября 1828 года, дня отъезда Соболевского из Москвы [162].

Затевая впоследствии журнал, Киреевский обращался к Шевыреву (из Москвы, 26 октября 1831 года): «…Надеюсь, что ты пришлешь мне что-нибудь для открытия «Европейца». <…> Если можно, попроси княгиню: верно, она не откажет украсить своим именем первый № моего журнала. Всего бы лучше, если у нее есть какой-нибудь портрет вроде ее прекрасного портрета Мицкевича, тем больше, что портреты людей знаменитых будут постоянными статьями моего журнала. Однако, прежде чем станешь просить ее, поблагодари ее за ее милое воспоминание и постарайся оправдать меня перед нею. Правда, это будет трудно. Два года назад я должен был благодарить ее, но скажи ей, что я молчал не от лени, не от неуменья жить, но, признайся ей просто, от самолюбия. Мне хотелось благодарить ее письмом, достойным ее, но так как я с ним до сих пор сладить не мог, то и молчал нехотя. <…>» [160, 306]. В этом письме интересно цитирование статьи Вяземского о «Цыганах» Пушкина — «не из лени, не от неумения» [163]. Вряд ли Киреевский рассчитывал, что Зинаида Александровна узнает цитату, и все же выходило, что имена Вяземского и Волконской в его сознании как-то связывались, Вяземский скрыто присутствовал
102

в том самом отрывке письма, который Шевырев мог прочитать княгине.

Что касается Николая Матвеевича Рожалина, это самый близкий друг Веневитинова, который даже некоторое время живет у него [145, 13]. Рожалин не просто необщителен — он подвержен «людебоязни», не относящейся, впрочем, к тесному дружескому кругу. И все же, вероятно, он бывает у Волконской. Доказательство этому имеется лишь косвенное.

Из Петербурга Веневитинов отсылает каждый день «по меньшей мере, два письма» в Москву [152, 374]. Во всех письмах, где это хоть сколько-нибудь к месту, он тем или иным образом интересуется происходящим у «кн. Зинаиды» или упоминает о ней. 16 декабря Веневитинов пишет сестре Софье о княгине, в связи со стихами Андрея Муравьева, и вслед за тем: «Благодарю вас за подробное описание празднества 3-го числа. В этом отношении помогло мне и письмо Рожалина. Не знаю, писал ли я вам о том, что провел вечер у гр<афини> Лаваль; это женщина умная, говорит много о литературе и довольно хорошо, если бы говорила не так много. Ее старшая дочь — особа остроумная и очень любезная. Я меньше знаю ту, которая живет у кн<ягини> Белосельской, но я думаю, что она хотя и моложе, ни в чем не уступает своей сестре; обе они — хорошие музыкантши, и это уже, на мой взгляд, хорошая рекомендация». Таким образом, Веневитинов пишет о петербургских родственницах княгини — гр. А.ГЛаваль и ее дочерях Софье и Александре, т.е. о том, что может быть интересно услышать Волконской [152, 374-375]. «Пришлите мне с Александром [Мещерским] элегию Геништы, многие у меня ее спрашивают», — продолжает он, опять о княгине, так как «Элегию» Геништы («Погасло дневное светило…») пела Волконская (перед
103

Пушкиным и, надо полагать, перед Веневитиновым). М.А.Чернышев, составитель примечаний к академическому изданию сочинений Веневитинова, предполагает, что празднование 3-го декабря, о котором упоминается в письме — это день именин пророчицы Софонии, вероятно, помимо дня именин святой Софии (30 октября), отмечаемый у Веневитиновых; Рожалин рассказывал Веневитинову об этом праздновании, т.к. жил тогда у них в доме [150, 570]. Однако 3 декабря — день рождения Волконской, а ее имя является лейтмотивом письма. Скорее всего, Рожалин ради близкого друга побывал у княгини и отчитался обо всем, что там творилось. 28 января Веневитинов из Петербурга пишет Шевыреву:»…Скажи П<огоди>ну, что не худо бы поместить [в «Московском Вестнике»] известие о смерти Ланжуине и кое-что сказать о его жизни, которую можно выписать из «Convers<ation> Lexicon» и из «Biog<raphie> des cont<emporains>». Эти книги, кажется, есть у кн. Волконской. Брат или Рожалин достанут вам». [150, 391] И все же посещение Рожалиным княгини, скорее всего, было исключением: он не чувствует в себе сил органично вписаться в масштабные светские и театральные действа этого салона. Об этом свидетельствует и собственное его признание Шевыреву, сделанное позже, в 1830 году, перед лицом возможности вдруг оказаться в роли педагога в доме Волконской — на месте друга, если бы тот успешно претендовал на должность почившего Мерзлякова в Московском Университете: «…ей Богу, мне страшнее на твое место к княгине, чем тебе на место Мерзлякова, так что нет и сравнения. <…> ты останавливаться не должен. Я для тебя готов сделать эту жертву. Но жертвой это будет, и большой. <…> Я не создан для ее дома, и после тебя вся моя негодивость будет вдвое виднее» [164, 239]. Более близкое знакомство его с Волконской
104

происходит только во время совместной поездки в Веймар к Гете, где княгиня показалась ему «добрее, милее, чем когда-нибудь». «В Москве она была слишком развлечена: в тесном же экипаже, между ею и Шевыревым, я чувствовал себя как-то свободнее. Когда мы с нею прощались, ее слова: mon bon Rojealin, adieu, nous vous reverrons surement en Italie <прощайте, дорогой мой Рожалин, мы непременно увидимся с вами в Италии (фр.)> звучали как-то не так, как прошлого года» [165, 584].

Для Рожалина едва ли не самый значимый человек в жизни -Авдотья Петровна Елагина, ровесница Волконской, мать Ивана и Петра Киреевских. О сердечной привязанности Рожалина к Авдотье Петровне, которую он прикрывает благодарностью за «попечительное чувство» [165, 573], свидетельствуют его заграничные письма к ней, хотя нигде он не говорит о своей любви впрямую. Конечно, у него есть все основания для благодарности: стараниями Елагиных в 1828 году «Вертер» Гете, переведенный Рожалиным, выпущен в свет [18, 430], и даже с поправками «милой» и «несравненной» [165; 583, 604] Авдотьи Петровны («Шевырев мне сказывал, что вы перевели сами некоторые письма, которые были мною пропущены; я избил весь свой экземпляр, чтобы найти, раз сто перечитал их; увы! напрасно, все кажется мне; назовите мне, ради Бога, эти письма». [165, 587]) Елагина участвовала материально в его заграничной поездке, когда та грозила окончиться, едва начавшись [165, 574]. На протяжении всего своего заграничного пребывания (иными словами — всю оставшуюся жизнь) Рожалин будет жить с опасением, что не оправдает надежд Авдотьи Петровны.

Елагина тоже по-своему любит Рожалина, при этом надежды ее связаны с местом учителя, которое, с ее точки зрения, предстоит
105

• занять Рожалину в ее семействе. Это становится ясно из письма ее А.А.Елагину 10 сентября 1836 года, уже после смерти Николая Матвеевича: «Воспитание разумею я не наукою, и не философствованием, а умением переносить людей, переносить необходимость, труды, нужду, различную неудачу, уменьем повиноваться, и в случае повелевать, уменьем жить для других, а не для одного себя, и жить с другими; знать права свои, но знать и должность свою и обязанности — и пр: и пр. Все это не будет и меньшим доставлено нашим домашним воспитанием. Известная слабость моего характера убеждает меня в моей совершенной неспособности для них чего-нибудь сделать, а лишившисьРожалина, я лишилась последней для них надежды на лутчее <.. .> [166]. Видимо, Рожалин в самом деле обладает некими воспитательными талантами — в Мюнхене В.Я.Кайсарова, у которой он служит домашним учителем, просит как об одолжении остаться с дочерью на зиму в отсутствие родителей [164, 224]. В 1831 году «Веневитинов <Алексей>, Киреевские и даже Авдотья Петровна предлагают <ему> должность в Петербурге в доме Карамзиной, а сия последняя четыре и более тысяч». [167; ср.: 165, 595]

В доме Елагиной, где любомудры «философствовали и гетеанствовали» [18, 430], много молодежи. Прежде всего это дети Авдотьи Петровны, самого разного возраста; здесь обрела постоянное пристанище и «архивная» компания, друзья Ивана Киреевского. Атмосфера дома Елагиных-Киреевских (не забытая ни внешне циничным Соболевским, ни Рожалиным, где его «окружало такое доброе и снисходительное участие и откуда происходила такая горячая дружба» [165, 582]); в некотором роде антитеза светскости и масштабности происходящего в салоне на Тверской.
106

Время появления в салоне Волконской Каролины Яниш (Павловой) неизвестно, но у Елагиных она бывает очень часто, и попросить кого-либо привести ее к Волконской — как раз в характере Каролины. «В это блестящее общество попала, кажется, через Елагиных, и девятнадцатилетняя Каролина Яниш», — отмечал Валерий Брюсов [168] и уже утвердительно писал об этом П.П.Громов [169]. Сама Каролина рассказывала в автобиографическом письме Владиславу Мицкевичу, будто бы Волконская «захотела познакомиться» с ней и пригласила ее «к себе» [170, 695]

Свой образ Каролины предложила тринадцатилетняя Маша Киреевская, которая вела дневник, периодически сравнивая с кем-либо свою старшую приятельницу (как правило, с собой), хотя не впрямую, а в резюмирующей записи дня. Выходило, что Каролина «болтунья и педанка» [171, л.5] и «не имеет скромности» [171, л.7], «чрезвычайно как похожа на ребенка», хотя в марте 1826 года уже «не бегает одна в залу и как-то гораздо стала лутче» [171, л.27]; ей нравится «каретное гулянье», которое «ужасно скучно» [171, л.ЗО], еще она умеет, как и Шевырев, выдумывать смешные танцевальные фигуры [171, л.38об.] и необычайно сведуща в иностранных языках (последний факт, вполне обоснованно, дает Каролине повод к тщеславию [171]). Иногда Маша сравнивала Каролину с другими барышнями, например, 4 мая 1826 года: «… С Наташи Арбеньевой делают портрет, и в час она явилась с Ан<ной> Ник<олаевной>. Как отличны между собою Каролина и Наташа. У Наташи самые лутчие манеры, какие только я видела. Мы гуляли в Аптекарском саду. Каролина все говорила вздор. Я не могу понять, как можно говорить о любви <…>» [171, ЗОоб.]. Какие-то черты к портрету Каролины можно отыскать в письмах А.П.Елагиной к А.А.Елагину:
107

например, она необычайно любит играть «на театре», но родители ей не очень-то позволяют (19 августа 1826 Авдотья Петровна рассказывала, со свойственной ей иронией: «Каролина вчера совсем было отца прибила за то, что не позволяет ей играть на театре» [172]). Еще больше любит она читать собственные переводы [173]. Даже в 1831 году, будучи уже скорее дамой, нежели взрослой барышней, Каролина способна «беситься и ребячиться» [174].

Указание на то, что Каролина Яниш попала в салон Волконской через посредничество Елагиных, не совсем верно — это, видимо, случилось через круг посетителей Елагиной (поскольку у хозяек двух салонов не случилось повода к общению), соприкасавшийся с кругом посетителей Волконской главным образом через литераторов «Московского Вестника», хотя у Елагиной бывают и представители старшего литературного поколения.

Казалось бы, с отъездом Веневитинова из Москвы период существования салона Волконской, связанный с его именем, должен окончиться. Однако это не так. Вплоть до февраля 1827 года он создает стихи, большая часть которых связана с именем Волконской. После кончины его, 15 марта 1827 года, подготовка двух частей сочинений Веневитинова еще долгое время объединяют «архивную» компанию. Можно даже сказать, что имя Веневитинова освящает все пребывание Волконской в Москве. Лишь в апреле 1829 года, после отъезда княгини в Италию, за завтраком у Погодина присутствующие единогласно осудили ее за то, что отвергла их друга, пренебрегла его любовью. Как известно, 6 апреля Погодин записал: «Завтрак у меня. Представители рус. образованности и просвещения: Пушкин, Мицкевич, Хомяков, Щепкин, Венелин,   Аксаков, Верстовский, Веневитинов. Разговор
108

без всякой последовательности <…> Говорили о Дмитрии Веневитинове, о страсти его к княгине Волконской. Она искала в нем свежего юношу… Он боялся прикоснуться к божественному идеалу. Она мелка». [136, 304]

Погодин — самый старший в компании этих молодых людей. Он так же, как и Рожалин, вряд ли бывает у Волконской часто — но на это другие причины. Прежде всего, Погодин происходит из совсем иной среды и человек несветский. Правда, пребывание с 1819 года в семействе Трубецких в качестве домашнего учителя, где он завязал много полезных знакомств и почерпнул много познаний, познакомило его также и «с тоном высшего общества» [175, 61], но сам он сокрушался в дневнике: «Не зная светских обычаев, ты попадешься когда-нибудь впросак». [175, 130] В имении Трубецких Знаменское Погодин сдружился с композитором Осипом Осиповичем Геништою и через него, летом 1822 года, с Веневитиновыми, которым тот давал уроки музыки [175, 187-188]. Но музыка для Погодина была, по собственному его выражению, «незнакомый язык» [175, 60] — музыка не могла привести его в салон Волконской, а разве что склонность Волконской к научным изысканиям (они, вероятно, сошлись бы с Погодиным насчет варяжского происхождения княгини Ольги) и ее «привязанность» к Карамзину. Однако здесь все было непросто. Хотя Погодин и написал свою диссертацию о происхождении Руси слогом «карамзинской школы», как выразился его университетский сокурсник, Алексей Михайлович Кубарев [175, 62], он, при невероятной любви своей к историографу, являлся автором не одной критической «пьесы на Карамзина». В особенности, как известно, не нравилось ему начало «Истории Государства Российского»:  «Такую дичь написал Карамзин в первой главе, что
109

ни на что не похоже. Едва ли не одно достоинство остается за Карамзиным: искусство писать» [175, 234]. С другой стороны, когда любимая ученица Погодина, Александра Ивановна Трубецкая летом 1823 года вдруг попросила его позаниматься с ней латинским языком, он был «очень рад» — «хотелось бы, чтобы у нас хоть одна дама знала латинский язык» [175, 237]. Таким образом, познания Волконской в классических языках могли явно улучшить отношение Погодина к ней. Но в ее салоне звучал преимущественно французский язык, и даже А.Я.Булгаков в письмах к брату, как указывалось выше, переходил на французский, описывая что-либо, там происходящее. Против же французского языка, не будучи в нем окончательным профаном и навострившись читать французских авторов, Погодин имел предубеждение принципиального характера. Так, на прогулке во все том же Знаменском начали «говорить о романах. Разлился проклятый Французский язык, при каждом звуке которого у нас на Святой Руси, у меня волос дыбом становился. <…> Действительно, говоря по-французски, трудно приучить мозг наш к русскимвпечатлениям». [175, 184-185]. Встретив на бале у Трубецких Рожалина, с которым незадолго до того (10 мая 1824 года) познакомился в университете и вскоре сблизился, Погодин записал: «Мне стыдно было слышать Рожалина, говорящего хорошо по-французски» [175, 281]. С «архивной» компанией Погодина сближает служба в доме А.Ф.Малиновского, где он в качестве учителя бывает с осени 1822 года (т.е. даже прежде, чем молодые люди начинают посещать архив) [175, 192] и где тоже приобретает разные знакомства (например, с С.Д.Нечаевым и Абр.Норовым). Однако в особенности большую роль в их взаимоотношениях сыграло литературное общество Раича, об образовании которого
по

Погодин лично вел с Раичем переговоры еще в 1822 году [175, 212].

Всех этих причин было предостаточно, чтобы Погодин бывал у Волконской совсем нечасто.

Таким образом, с начала 1825 года благодаря усилиям
Веневитинова «архивные» молодые люди и примыкающие к ним
особенно сближаются между собой. К осени 1825 года они
представляют собой сплоченную компанию, которая начинает
активно посещать Волконскую, опять благодаря усилиям
Веневитинова и его сердечным устремлениям. Отношение этих
молодых людей к Волконской — яркая иллюстрация салонной
архитектоники в России 1820-х годов, где посетители привязаны к
хозяйке узами служения «рыцарей избранной даме» [176, 156]. В
проявлении         повышенного         интереса         к          персоне

салонодержательницы не было ничего необъяснимого. Поклонение — устойчивый атрибут салонного поведения, в особенности, если салон «держит» не хозяин, а хозяйка; при этом взаимоотношения ее с посетителями негласно устанавливаются по принципу «царица и ее подданные», преобразуя салон в своеобразное государство в миниатюре. Принадлежность к высшим кругам светского общества, внимание императора и сильных мира сего, таланты, «счастливая» внешность кн.Зинаиды давно превратили поклонение ее особе в обычную «атмосферу». Об «Олимпе у милых ног» Нечаев пишет не случайно: своим отношением к Волконской любомудры ничуть не хуже Шаликова (журнал которого превращается практически в «придворный орган» печати салона Волконской, а сам он — в добровольного «сервильного» стихотворца) демонстрируют свой вариант салонного поведения — «служение рыцарей избранной даме». Разумеется, образ княгини окрашен в шеллингианские тона:
Ill

во французском водевиле Веневитинова «Нежданный праздник» она представлена олицетворенным синтезом искусств: поэзии, музыки, пластики (скульптуры) и живописи [177, 120]. Авторитет Волконской от любви Веневитинова несомненно выигрывает. С образованием «Московского Весника» 24 октября 1826 года у Волконской появляются новые возможности для сотрудничества с еще одним московским журналом (посредничество с «Московским Телеграфом» осуществляет для нее Вяземский). Письма Веневитинова из Петербурга свидетельствуют, что он заручается помощью Мериана, Клапрота и Гульянова [150, 586-587] — конечно, не без помощи Волконской, хотя бы таким образом пытавшейся участвовать   в   издательской   деятельности   своих   «постоянных

посетителей».
112

Глава VII. Климена. Анонимные эпиграммы

Премьера кантаты.. — Поэтические отклики на нее в «Дамском Журнале» и в «Московском Телеграфе». — «Климена в горести» и подкупленные стихотворцы. — Смерть императрицы. — Французские стихи Василия Львовича Пушкина. — «И процветет у нас прямое просвешенье…» — Княгиня Волконская и генеральша Коновницына. — «Большая ассамблея» в Петровском. -«Эстетствующая независимость». — Снова Климена. — Последняя рецензия на «Славянскую картину». — Дмитриев или Соболевский? — «Покровительница русского слова».

3 апреля Булгаков сообщил в Петербург:  «Сегодня <…> у

княгини Зенаиды <…> поется кантата ее сочинения, на слова ее же сочинения, и которые я тебе тогда же доставил; сюжет — кончина покойного Государя. Увидим, что такое; она поет сама главный голос, будут хора и пр. Говорят, что соберется более 100 человек». [50, 370]

Как известно, помимо апрельской премьеры, концерты состоялись «в четверг 6 мая в 8 часов» в Собрании и 19 мая, в день для Волконской очень важный: «полгода, как умер Император Александр, и ей хотелось бы петь в этот день» [82, 525]. Несомненно, в какой-то мере это событие должно было выглядеть демонстративным: почившего монарха публично оплакивала одна из его возлюбленных.

Поэтические отклики на событие, по большей части анонимные, не замедлили явиться. Один из них напечатан был в «Дамском Журнале» и, вероятно, принадлежал Шаликову. Здесь посвящения Волконской снова расположены были небольшим блоком: сначала — стихи за подписью «Г.» (присланные княгиней), вслед за ними —
113

Княгине  Зенеиде Александровне Волконской (которая пела ею положенные на музыку с хором свое известное стихотворение: АЛЕКСАНДРУ Первому)

«Les vrais plaisirs sont ceux que Ton doit a soi-meme.

Delille»

<Истинные удовольствия — те, которыми обязан самому себе.

Делиль.>

С изящным ли умом, с прекрасною ль душою

Талантов не иметь?.. За то печать твоих

Блистает светлою безоблачной звездою

И отражается внутрь наших чувств живых,

Когда внимаем мы гармонии волшебной,

Творенью твоему дающей душу вновь —

И пламенный восторг есть гимн тебе хвалебной,

И сердце в дань несет — стран выспренних любовь!

Земному чувству там нет места, нет предмета,

Где мысль твоя, где чувств присутствие твоих;

И нам являешь ли Певицу, иль Поэта —

Пленительна, как Пери, в них.

[178]

В них использованы были образы, давно знакомые читателю по стансам Козлова: «светлой безоблачной» звездой на этот раз сияли неземные таланты «пленительной, как Пери» Зинаиды Александровны.

Другое стихотворение, созданное в жанре послания, «К княгине Зенеиде Александровне Волконской, сочинившей печальную Кантату на кончину покойного Государя императора Александра 1-го», принадлежало Иванчину-Писареву и помещено было в «Московском Телеграфе» [179]:

Твой голос, некогда восторгом вдохновенный,

Златой Авзонии долины оглашал,

И дух Торквата изумленный

Ему таинственно внимал. Давно ль свидетель был я сладких впечатлений!

В отзывах сих души все радостью цвело; Давно ль… Но прилетел России скорбный Гений
114

За гимн Бессмертному венчать твое чело. Кто ныне, кто умел, в слезах цевницу строя, Сильней восчувствовать и выразить сильней

Святую скорбь земли утратившей Героя?

Сколь жив и пламенен сей звук души твоей!

Тобой гордились мы под небосклоном дальным,

Где даром выспренним ты двигала сердца:

Днесь отголоском он печальным

Всего Отечества над урною Отца!

Свое послание Иванчин-Писарев строил на биографических
мотивах: пребывание Волконской в Италии, много для нее
значившей, выступления ее в разнообразных музыкальных
мероприятиях, «свидетелем» «сладких впечатлений» от которых
был автор, а также и приближенность к императору, о чем должны
были  напомнить  строки:               «…кто  умел  <…> /  Сильней

восчувствовать  и   выразить   сильней   /     Святую   скорбь   земли утратившей героя? / Сколь жив и пламенен сей звук души твоей!

Существовали, однако, и другие точки зрения. В «Дамском Журнале» №6, вышедшем в конце апреля, Шаликов, не заподозрив худого, опубликовал анонимную эпиграмму «Сильная горесть». Публичное литературно-музыкальное деяние Волконской по увековечению памяти императора Александра (которому в ее жизни отведена была роль возвышенной любви), выведено было здесь в картине прямо-таки карикатурной:

Познав жестокую в любимце сердца трату,

Климена, в горести своей,

Сзывает на вечер премножество гостей

И жалостно… поет кантату.

Следующая эпиграмма, также анонимная, появилась в «Дамском Журнале» №9. Она называлась «Признание» и сопровождена была эпиграфом за подписью «Князь Вяземский»: «Нет прозаического счастья/ Для пиитической души». Вяземскому
115

эти слова, возможно, и вовсе не принадлежали, но призваны были обозначить круг, из которого будто бы исходила эпиграмма, посвященная купленному вниманию стихотворцев:

Поэты-витязи Литтературы нашей!

Ваш редкий дар ценить умею и люблю;

Но недостойной Муз ценою не куплю —

Другим подобно — ласки вашей!

4 мая в Белеве скончалась императрица Елизавета Алексеевна. На ее смерть Волконская создала четверостишие. Произошло это около 4-6 мая, поскольку 7 мая АЛ.Булгаков уже имел текст и 8 мая отослал в Петербург брату, с письмом, где рассказывал о вчерашнем незадавшемся дне рождения супруги («Все были не в духе; один только разговор о покойном ангеле»). «Вот тебе стихи, сочиненные княгиней Зенаидою», — пояснял Булгаков, — «а Французские, представляющие почти такой же смысл, говорят, Василия Львовича сочинения. Это немного просто для такого поэта, как он <…>» [50, 388]. Булгаков переписал надпись-четверостишие и для Жуковского [180]. В 1865 году они вошли в»Сочинения…» Волконской, изданные ее сыном А.Н.Волконским [181,25]:

Уже судьба твоя свершилась,

Вторичный брак исполнен твой.

Ликуй! ты с ним соединилась;

Он в храме вечности с тобой!

Следовало бы ожидать, что ими украсится «Дамский Журнал». И действительно, в №12 (С.232-233) появилось стихотворение «На кончину императрицы Елисаветы Алексеевны», за подписью «Кн. В-ая» и с обозначением даты создания: «13 мая, Царское Село» — но это были совсем другие стихи, а вовсе не известное всем четверостишие. В том же номере, правда, на расстоянии, значительно большем, нежели бывало в подобных случаях, — тремя
116

листами ниже — располагалась надпись (вероятно, сочиненная Шаликовым) «К портрету Княгини Зенеиды Александровны Волконской (писанному г-м Лагрене)»: «И красоту, и ум, и гений -все умел/ Изобразить нам Твой Аппел». (С.238) По логике предшествующих посвящений, опубликованных в «Дамском Журнале», читатель мог заподозрить авторство княгини в стихах на кончину императрицы, хотя в подписи Волконской, под сочинениями ее или же в письмах, всегда фигурировала начальная буква имени, «3.» Загадочные стихи выглядели так:

Исполнилося то, чего Сама хотела!

Конец Твоим слезам!

К Супругу в Небеса от нас Ты отлетела —

Ликуй же с Ангелами там!

Прими от Бога воздаянье

За добродетели Твои, за испытанье!

Предстательницей будь за нас;

Услышь, услышь с небес наш глас;

Моли всевышнего, моли душа святая!

Да благостью своей от бед нас сохранит,

Да осенит

Щитом спасения Монарха НИКОЛАЯ,

Ко счастью Русския земли!

Моли, о Ангел наш! моли:

Да посрамятся все враги святыя Веры,

Враги престола, Олтаря,

Лжемудрецы и лицемеры;

Да под пятой правдивого Царя

Умолкнут хитра лесть и гнусное коварство,

И да избавится от злобных наше Царство!

Да будет правда на судах

И процветет у нас прямое просвещенье;

Да ниспошлет Господь Царю в Его делах

Свое благословленье! Моли, моли о сем, наш Ангел в Небесах!

Первая часть стихотворения, «Да посрамятся все враги святыя Веры…», похоже, метила едва ли не в заговорщиков; во второй части автор будто бы пытался воззвать к «правдивому Царю» о милости,  однако слова этой молитвы сильно отзывались иронией —
117

слишком впрямую они были высказаны (к примеру, строки вроде «И процветет у нас прямое просвещенье»).

Настроение Волконской, конечно, не было столь благонамеренным. Лишь немногим позже, 9 августа, М.М. фон Фок, как известно, сообщал А.Х.Бенкендорфу: «Между дамами, две самые непримиримые и всегда готовые разрывать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг». [182] В этом докладе содержалось, конечно, некоторое преувеличение. Тринадцатого июля в Петербурге состоялось казнь участников декабрьских событий. Гражданской казни подвергся кн.Сергей Григорьевич Волконский, брат Никиты Григорьевича, супруга Зинаиды Александровны. Шестнадцатого июля Александр Яковлевич Булгаков рассказывал Константину Яковлевичу, как он побывал в подмосковном Петровском у Волконской: «Вчера вечером явился ко мне Ваниша [гр. Иван Илларионович Воронцов-Дашков]. Поедем гулять на пруды! Поедем <…>. Ему очень понравилась любимая прогулка покойного Государя; потом явился туда и Потоцкой, мы сделали еще лишний круг. Шло дело котъезду, встречаем проезжающего Завадовского с его женою <…>. Оттуда потащили меня к Зенеиде в Петровское; не очень хотелось, признаться, но как хорошую компанию оставить? Только выходит, что я попал на большую ассамблею. Тут видел я Никиту, Пушкину, урожд. Урусову, пели разную музыку, особенно отличились Риччи с Барбиери в дуэте <…> из Turco in Italia. Вижу двух Измайловских красавцев высоких, подходят ко мне: Вы не узнаете нас? Нет. А это Урусовы, коим я, кажется, три года назад драл уши еще  <…>.  Никита все тот же.  Говорили мы о его
118

несчастном брате; кажется, должно предпочесть казнь продолжительной поносной жизни. Голицын, офицер гвардейского штаба, сказывал, что все уже кончено <„.>. Потоцкий попросил меня составить петицию из тех, кто желает быть на церемонии <…>. Я рассказывал Потоцкому, как иные были пьяны в день печальной церемонии въезда сюда тела покойного Государя, а здесь коронация: от радости еще более перепьются. А я знаю весь здешний народ как свой карман, и насчет всякого скажу ему правду <…>» [50, 397]. Таким образом, в салоне Волконской, как обычно, музицируют, между тем, она одной из первых получает известие из Петербурга. Но летом и осенью этого же года у Волконской дважды останавливается Шарль-Огюст Воше, библиотекарь Лавалей, и Волконская прилагает все усилия, чтобы обеспечить ему безопасность — отправляет его с наиболее, в ее глазах, благонамеренными спутниками, Федором Хомяковым и Дм.Веневитиновым. В этом же году, 26 декабря, ею устроены демонстративные проводы Марии Николаевны Волконской, между тем как Никита Григорьевич Волконский приветствует жену своего родного брата «без словесного обращения», опасаясь себя скомпрометировать [183, 23]. В этих проводах и в характере салона Волконской вообще Ю.М.Лотман усматривал, как прежде и М.К.Азадовский, оттенок фрондирования, поскольку«эстетствующая независимость» княгини приобретала «на фоне николаевских порядков неожиданно совсем не нейтральный характер» [176, 155-156]; однако Азадовский уточнял: знаменитые проводы Волконской, воспринятые императором как политическая демонстрация, в действительности не были ею. «Николаю I она противопоставляла не республиканские идеалы и даже не идеалы
119

просвещенного конституционного монарха, но «рыцарский» облик Александра I» [6, 203].

Климена снова появилась в «Дамском Журнале» почти через год после первой эпиграммы [184], вслед за представлением «Итальянки в Алжире» на домашнем театре Волконской. Эпиграмма, вновь анонимная, называлась «К Актрисе, переменившей трагическую роль на комическую»:

Все таинство судьбы, Климена, в перемене

Чувств, мыслей наших, той или другой мечты:

Ты прежде плакала на сцене;

Теперь на ней играешь ты!

Неизвестно, заметила ли ее Волконская вообще. Номера журнала с интересными для нее статьями или тем более с посвящениями Шаликов, видимо, заботливо ей присылал — об этом свидетельствует название одного из мадригалов, «При посылке вновь Дамского Журнала» [185]. Между тем, ни в №6 за 1826 год, ни в №10 за 1827 каких-либо упоминаний о Волконской не было; стихотворение «На смерть императрицы…» в лучшем случае могло удивить ее своей подписью. Следовательно, эта мистификация, как и эпиграммы, написаны были с целью послужить мелкой неприятностью кому-то иному, например, давнему приятелю Зинаиды Александровны и поклоннику ее пения, Вяземскому. С начала 1826 года Вяземский пытался способствовать укреплению «литературной известности» Волконской — в этот момент он тесно связан с «Московским Телеграфом», и именно в «Московский Телеграф», помимо «Дамского Журнала», попадает ее ода «Александру I», за которую Волконская удостаивается членства в Обществе любителей Российской словесности. Вероятно, по просьбе   Вяземского   Полевым   написана   была   и   рецензия   на
120

переиздание «Славянской Картины». Рецензия, впрочем, лишь отчасти оказалась хвалебной. «Радуемся, что второе издание Славянской картины сделано в Москве: родная России по автору, по предмету своему — она теперь не чужая нам и по месту появления», — повторял Полевой вслед за Шаликовым, в значительной части своей статьи рассматривая произведение Волконской сквозь призму критики на Карамзина: «Историческая достоверность <…> отвергает многое из того, что говорит Историограф Карамзин о нравах, обычаях, вере Славян <…> Таким образом многие подробности Славянской картины прекрасны, но — не верны». [186]

Можно предположить, что эпиграммы и стихотворение-мистификация явились с той же стороны, откуда исходила критика во времена неуспешного для Вяземского «сражения» при «Бахчисарайском фонтане» — из круга М.А.Дмитриева. Другим претендентом на авторство эпиграмм мог бы стать С.А.Соболевский (приславший сравнительно недавно в «Дамский Журнал» акростих «Шаликов глуп, как колода», напечатанный издателем), но Соболевский, ухитрявшийся быть вхожим в разные литературные круги, все же принадлежал к «архивной» компании, хотя и не пел у Волконской с Одоевским и Веневитиновым в апреле и мае весной 1826 года. В любом случае, появление этих сочинений свидетельствовало о том, что бесконечные посвящения Волконской на страницах «Дамского Журнала» и — пока единичные — случаи взаимодействия ее с «Московским Телеграфом» не остались незамеченными в московских литературных кругах.

Весной 1826 года произошло еще одно литературное событие. В апреле, в Типографии Императорского Московского Театра, отдельными  изданиями   на  русском   и   на  французском  языке,
121

отпечатана была брошюра «Узнанная», самый масштабный панегирик Волконской за время пребывания ее в Москве. Автором его, по предположению Белозерской, был Шаликов [158]. Французский вариант панегирика совсем незагадочно назывался «Portrait de madame la princesse Zeneide Wolkonsky». В русской версии имя Волконской не было названо, но на последней странице говорилось, что героиня этого сочинения «может быть признана опасною соперницею известнейших виртуозов Италии»; «опознать» же свою соотечественницу читателю предлагалось по следующей фразе: «Ум и дарования Коринны приобрели ей венец в Капитолии. Северная Коринна наша имеет все право нанеувядаемый». Весьма любопытным выглядело, однако, такое утверждение: «Как подруга Муз, она не признает посредственности в свободных художествах; любя страстно Отечество, преимущественно занимается языком русским; если ее опыты в поэзии и не снискали ей славу писательницы, то бесспорно определили ей место между знаменитыми покровительницами русского слова» (С.8). Таким образом, причислить Волконскую к русским писательницам не получалось пока даже у Шаликова, если, конечно, автором «Узнанной» был в самом деле он.
122

Глава VIII.  «Московский Вестник»

Веневитинов всю ночь рассказывает Погодину о Волконской. — Появление в Москве Андрея Муравьева. — Чтения «Бориса Годунова». — Что собиралась прочесть Пушкину Волконская. — Водевиль, достойный Лагарпа. — «Прекрасная Лаура». — Отъезд Веневитинова. — «Залог состраданья» для «любви рыдающей». — Поэтические грезы. — «Могучая жена». — «Последние стихи». — Смерть Веневитинова.

УУервого    сентября    в    Императорском    Театре    состоялся

придворный маскарад, где веселились Соболевский и Погодин. Погодин ночевал у Веневитинова, который до третьего часа ночи рассказывал ему о княгине Волконской [136, 284].

Неделей позже в «архивной» компании (лишившейся этим летом Одоевского) появился новый молодой человек, Андрей Муравьев. Погодину он был известен по литературным собраниям Раича, поскольку Раич служил домашним учителем у Муравьевых. Вскоре в жизни Андрея Муравьева начали происходить важные события: он читал у Погодина свою поэму «Владимир», некоторые характеры которой полагал своим «шедевром» [35, 227-228], и получил благоприятный отклик; Погодин с Шевыревым обсуждали его «пиесы»; он познакомился с Дм.Веневитиновым. «Накануне рождества Богородицы», т.е. почти сразу по приезде в Москву, имя Муравьева было вписано в оглавление сборника «Гермес» -затеянных Веневитиновым и Погодиным переводов «из классических писателей древних и новых» [136, 38]. В сентябре, видимо, произошло и знакомство его с Волконской, поскольку Муравьев обучался в школе колонновожатых вместе с ее братом Эспером Белосельским-Белозерским [131, 13].
123

8 сентября в Москву вернулся из ссылки Пушкин. 10 сентября Пушкин читал «Бориса Годунова» у Соболевского [188, 373], 29 сентября у Вяземского [189], 12 октября у Веневитиновых [188, 373] (и еще один раз — для Боратынского [113, 182]. 24 сентября Погодин записал в дневнике: «К Веневитиновым. Рассказ<ывали?> о Пушкине у Волхонских. <…>» [188, 12]. Вероятно, именно это посещение отразилось в «Записной книжке» Вяземского, указавшего, что все, им рассказанное, происходило «в первый день знакомства» Зинаиды Александровны и Пушкина (на это слово обратила внимание Р.Е.Теребенина, она же предположила, что знакомство это произошло через Вяземского [33, 137], возвращение которого в Москву в 20-х числах сентября, действительно, близко к дате, означенной в дневнике Погодина). Волконская пела романс «Погасло дневное светило…», партитура которого посвящена была исполнительнице автором музыки [190].

Рассказ     Вяземского,     наравне     со     стихами     Пушкина

обессмертивший имя Волконской, остался самым поэтичным описанием ее салона, вышедшим из-под пера современника:

«В Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты и художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли
124

Танкреда, опере Россини. Помнится и слышится еще, как она, в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним, пропела элегию его, положенную на музыку Геништою:

Погасло дневное светило, На море синее вечерний пал туман.

Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала в лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был несомненное выражение внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения». [115,329]

Возможно, посещение это прошло не так замечательно. «Судя по воспоминаниям Вяземского, впечатление Пушкина от визита было вполне благоприятным. Но Вяземский в данном случае -свидетель не беспристрастный, тем более что он не передает слов Пушкина, а только толкует его реакцию», — так откомментировал этот текст В.Э.Вацуро. Не исключено, что при первом знакомстве кн. Зинаида демонстративно представила гостям «знаменитого поэта» Пушкина, а тот «не любил слыть в обществе стихотворцем и сочинителем» [191], «терпеть не мог, когда с ним говорили об стихах его и просили что-нибудь прочесть в большом свете» [192]. «Пушкин вспыхнул, и, быть может, это означало нечто совсем противоположное тому, что показалось Вяземскому; тогда становится понятным, почему Пушкин с самого начала стремился избегать «многочисленного общества» дома Волконских» [35, 230]. Это объясняет также, почему княгиня решила воспользоваться посредничеством Вяземского, чтобы пригласить «мотылька Пушкина» к себе на «литературный обед» «в воскресенье»: «Быть может, он думает, что найдет у меня многочисленное общество, как
125

в последний раз, когда он был. Он ошибается, скажите ему это, и приведите его обедать. То, что я буду читать, ему тоже понравится…» [193].

Что же собиралась читать Пушкину Волконская? Вероятно, не «шатобрианову прозу» «Четырех новелл» или «Славянской картины», к тому же в переводе Шаликова. Вероятнее всего, на фоне чтений «Бориса Годунова» и интереса круга «Московского Вестника» к исторической драме, это был переработанный ею Шиллер — «Джиованна д’Арко». Альтернативу «Джиованне» могла составить «Ольга»; но Пушкин, видимо, не пришел на это чтение и ему, вместе с письмом княгини от 29 октября («Возвращайтесь к нам. Московский воздух легче…» [194, 299]) достался раритетный подарок, не предназначавшийся, по словам самой сочинительницы в предисловии, для широкого круга читателей [47, 6].

Удачным или неудачным оказалось для Пушкина появление его у Волконской, но Соболевский свидетельствовал (правда, уже в 1860-е гг.), что Зинаида Александровна была среди слушателей «Бориса Годунова» 12 октября 1826 года, на «втором» (по его подсчетам) чтении, хотя сам был только на первом, да и то «отчасти», как выразился бы Погодин [28, 38]. В 1864 году Соболевский писал ему: «Первое чтение «Бориса» было на Молчановке; на нем присутствовали: Чаадаев, М.Ю.Виельгорский, Дмитрий Веневитинов, Иван Киреевский, Вяземский и Баратынский наверное. Были ли Вы и Шевырев, не помню, а кажется, что были. К концу этого чтения со мной сделался сильныйприпадок лихорадки, так что я до окончания ушел слечь в постель и был с неделю болен, почему и не присутствовал на втором чтении «Бориса»,  имевшемся  у Веневитиновых  в  присутствии  княгини
126

Зинаиды Волконской и иных». [188, 373]   М.А.Веневитинов в числе присутствующих на этих чтениях называл и Мицкевича [195].

Накануне, 11 октября, у Волконской праздновались ее именины. Перед гостями был разыгран французский водевиль Дмитрия Веневитинова, вошедший в собрание его произведений (Л., 1940) под названием «Fete impromptu», «Нежданный праздник». Как всегда, Булгаков делился с братом подробностями: «Вчера была именинница княгиня Зенеида. Ввечеру были у нее музыка и разные сюрпризы, [далее — фр.] Живая шарада вышла очень хороша. Взяли словоaccord. Для первой части разыграли на маленьком театре сцену из «Fanatico per la musica» Барбиери и младшая Салтыкова. Барбиери изо всех сил упирал на пассаж «ип gergeggio sopra I’a», чуть что не кричал ослом, это было очень смешно. Возвратились в салон музицировать, княгиня пела дуэты с Риччи, a m-lle Акулова с Шором. Затем вторая часть; предупреждают, что нужно будет слушать, а не смотреть: это оказался хор охотников из Freyschutz, где много охотничьих рожков. Третьей частью и словом шарады показана была очень милая пьеска. Один поэт (Веневитинов) занят стихами. Является малютка Александр. «Вместо того чтобы сочинять свои стихи, помогли бы мне лучше устроить сюрпризmaman, ведь у нее именины, — говорит Александр. Вот поэт воодушевляется; приходит музыкант (один молодой англичанин, которого примешь скорее за француза). Александр и ему предлагает то же, тот соглашается; между поэтом и музыкантом завязывается дискуссия, как поздравлять княгиню — стихами или пением. Приходит художник (Мещерский) и заявляет, что княгине надо преподнести картину. Все трое спорят. Является танцмейстер (младший Мещерский, Платон) и требует, чтобы это был балет. Шум   невыносимый.       Появляются   трое   девиц   Акуловых   и
127

Салтыкова. Решают было кидать жребий, кто прав, но оказывается, что все четыре дамы разделились во мнении; что делать? Предоставляют решать вопрос Александру, который говорит, что поэт напишет для maman куплеты, музыкант положит их на музыку, все вместе их споют, танцмейстер расставит участников группами и покажет им движения, а художник нарисует с этой сцены картину и преподнесет ее княгине. Каждый обращается к княгине с куплетом на мотив: «Je t’aime tant», а потом поют хором. Это одна из счастливейших пьес на случай, какую я когда-либо видел; она была разыграна замечательно, написана умно и с чувством, и по возможности смешно. Молодые люди — один лучше другого. Пьеса младшего [старшего? — Н.С.] Веневитинова, стихи младшего Дьякова, [далее — рус] Да хоть бы Лагарпу так сочинить <…>. Мещерские, особливо Платон, играли бесподобно <„.>. Не знаю, было ли что еще у Зинаиды, а слово шарады а-cor угадал я первый; ибо этот азъ, а, очень всех сбивал. Были тут князь П<етр> М<ихайлович>, старик Юсупов и короткие знакомые, человек всех с 60, ибо комнаты тесны у княгини, как ты знаешь <…>» [50, 405].

Водевиль открывался четверостишием, мотивы которого -прекрасная Лаура, тропические леса и просторы Кашмира -призваны были напомнить зрителям о «Четырех новеллах»:

Да, да, я пленился тобой, прекрасная Лаура, И, как в чистом небе сверкающий метеор,

Ты вела мой ум по своему желанию

От лесов Бразилии до полей Кашемира.

[150, 225; ср.: 177,117]

В сюжете водевиля близкие знакомые Веневитинова, несомненно, должны были заметить сходство с его философскими произведениями — как   в   наброске      «Скульптура,   живопись   и
128

музыка», здесь фигурировал синтез искусств, воплощенный, в данном случае, в конкретном персонаже — хозяйке салона, оказавшейся посредницей между Шеллингом и сферой литературного быта.

24 октября в доме Хомякова на Кузнецком мосту состоялся обед московских литераторов по случаю основания «Московского Вестника», а 1 (или 2) ноября Пушкин отбыл из Москвы.

События осени открыли перед Волконской очень интересную перспективу. Неожиданно (по крайней мере, для нее самой, с точки зрения всей ее истории общения с компанией Веневитинова) она попала в эпицентр московской литературной жизни на правах действующего лица. Ее «постоянные посетители» и в самом деле, как оказалось впоследствии, ожидали от нее участия в новом проекте (это следовало хотя бы из статьи Киреевского,констатировавшего в 1831 году общее мнение: «не сбылось» [160]). Новообразованный «Московский Вестник», а также суждения прославленных поэтов, Пушкина и Мицкевича, появившихся в салоне Волконской (так, Мицкевич писал из Москвы А.Э.Одынцу, что журнал Шаликова — «предмет насмешек и эпиграмм» [196]), вероятно, повлияли на журнальные предпочтения княгини и наконец-таки открыли ей истинное положение «Дамского Журнала» в столичной литературной жизни. Печататься у Шаликова теперь было не просто не престижно, но, с точки зрения новых знакомых, странно — в этом не было надобности. В «Московском Вестнике» появилось два небольших произведения Волконской, оба в 1827 году: психологическая заметка «Добродушие» (№20) и краткое жизнеописание святой Екатерины Сиеннской (№24)

В первых числах ноября, вместе с Федором Хомяковым и Шарлем Воше, в Петербург выехал Дмитрий Веневитинов. Он был
129

очень расстроен отъездом [150, 369], несмотря на всю свою решимость осуществить масштабный тайный план («выслуживаться, быть загадкой, чтобы, наконец, выслужившись, занять значительное место и иметь больший круг действий» [150, 560]). На прощанье «дружба», т.е. Волконская, в порыве «состраданья» вручила «любви рыдающей» ценный подарок -перстень, выкопанный в Геркуланумских развалинах [150; 48, 481]. С собой Веневитинов, вероятно, также вез рекомендательное письмо к аббату Мериану, у которого побывал на предмет участия его в «Московском Вестнике» [150,392-393]; совершил он визит и к Козлову, с теми же намерениями [150, 369].

В Петербурге Веневитинову «грезилось» стихами. Новые «пьесы как-то все связаны между собою», получается цикл, стихи эти, кажется, следует и печатать «в том же порядке, в котором они были написаны» [150, 370], — просит он Погодина. «Шесть пьес в стихах» «составляют как бы журнал»: «Моя молитва», «Жизнь», «Поэт», «Послание к Р<ожалину>ну» («Оставь, о друг мой, ропот свой…»), «Утешение», «Жертвоприношение» [150, 475-476]. После дня рождения Волконской, т.е. после 3 декабря, Веневитинов создает ей посвященные «Завещание», «К моему перстню», «Италия», «Элегия», «К моей богине», «Кинжал», «Три розы» и, может быть, «Последние стихи». Имя Волконской прямо или косвенно фигурирует в каждом письме в Москву, Веневитинов допытывается подробностей от сестры Софьи и Рожалина, «что происходит» у нее «на вечерах» [150; 366, 374-375]. Ему кажется, что происходит что-то важное. Не удовлетворившись ответами Софьи, он пишет Соболевскому (14 декабря): «…Сестра на тебя жалуется. Ты споришь против нее и против к<нягини> Вол<конской> о стихах Муравьева.   Она прислала мне эти стихи,   и я хотел,   чтобы   они
130

были хороши для того, чтобы побранить тебя. <…>» [150, 372]. Двумя днями позже разговор о таинственных стихах обнаруживается в письме к Софье: «… Пушкин должен быть в Москве, передайте ему мой дружеский привет. Благодарю вас за оказанное мне доверие, за выбор судьею в вашем литературном споре с Соболевским; если бы вы не прислали мне стихов, я принял бы вашу сторону. Л.В.Герпер несколько дней тому назад провел у нас вечер и прочел мне довольно хорошие стихи Муравьева, в которых имеются красивые мысли. Скажите это кн<ягине> Зинаиде: я вижу, что она интересуется успехами Муравьева. К сожалению, я не могу его похвалить за все, что мне известно. <…>»[150,374-375].

Стихи из поэтического сборника Андрея Муравьева «Таврида», пока не напечатанного, были прочитаны автором в ее салоне еще в ноябре 1826 года [150, 567], и в первую очередь, конечно, «Певец и Ольга», посвящавшееся Волконской. Здесь она выведена была в образе «могучей жены» [197], которая «Ольгу одна постигает вполне». Сочиняя свои стихи, Муравьев, вероятно, ориентировался на оду княгини «Александру I», где император именовался «могучим князем», и следовательно, вольно или невольно заставлял проводить какие-то аналогии между объектами двух стихотворений.

Возможно именно с этой ситуацией — со стремительным утверждением «соперника» и в салоне Волконской, и в кругу «Московского Вестника» — связаны были так называемые «Последние стихи» Веневитинова [150, 78]. «Не много истинных пророков …1С глаголом неба на земле», говорилось в них, и поэтому
131

Люби питомца вдохновенья И гордый ум пред ним склоняй Но в чистой жажде наслажденья Не каждой арфе слух вверяй…

Арфа, который не следует безоглядно «вверять» свой «слух», -дополнительный аргумент к этой версии, ибо именно арфу («Арфу, арфу мне!..») требует себе лирический герой Муравьева вл вступлении к его поэме «Потоп», прочитанной осенью 1826 года у Погодина [198, 143].

Смерть Веневитинова 15 марта 1827 года не положила конец периоду истории салона, связанному с его именем. И все же вскоре другие имена — Пушкина и Мицкевича — послужили основанием для новых легенд салона Зинаиды Волконской.
132

Глава IX. Пушкин

Когда познакомились Пушкин и Волконская. — Литературная «падчерица» Волконской и портрет Джиованны д’Арко. — Основания для «резкой неприязни». — «Бельведерский Митрофан». — «Царица муз».

/оворя  о знакомстве Пушкина и  Волконской,  С.А.Венгеров

указывал: «В 1826 г. Пушкин встретил радушный прием в салоне Волконской; надо думать, что они были знакомы и раньше, до высылки поэта из Петербурга, и встречались у общих знакомых, которых у них было много» [199]. С точки зрения современных исследователей, лично знакомы они, очевидно, не были, однако Пушкин «мог знать» о Волконской «и даже видеть ее во время недолгих приездов княгини в Петербург в 1817 и в 1819 годах (например, в театре) <…>» [33, 137], но вероятнее всего в доме Лавалей, где бывал «в первые послелицейские годы; в 1819 г. он читал здесь оду «Вольность» и был знаком со всем семейством» [35, 239].

1 (или 2) ноября 1826 года Пушкин отбыл из Москвы и вернулся только 19 декабря [200]. Незадолго перед отъездом он получил письмо от Волконской, датированное 29 октября. К письму прилагался в дар литографированный («головной») портрет княгини, в образе Жанны д’ Арк, выполненный Ф.Бруни, а также ее литературное «чадо», «Giovanna d’Arco», относительно которого сочинительница «становилась мачехой», вспоминая о сочинениях поэта [194,299].

«Пока была неизвестна дата послания Пушкина к З.А.Волконской, считалось, что оно явилось ответом на восторженное письмо к нему княгини. П.И.Бартенев высказал такое предположение при публикации письма Волконской;   Н.А.
133

Белозерская писала об этом уже без всяких оговорок». [33, 141-142] Вероятно, предположила Теребенина, существовало ответное письмо Пушкина (этого требовали приличия) и даже сохранилось где-нибудь в архиве Волконской. Пушкин «мог, конечно, поблагодарить княгиню и устно <…>, но она в письме ведь уже простилась с ним, и после этого прийти к ней было не совсем удобно. Скорее всего, поэт поблагодарил З.А.Волконскую письменно». «В этом письме должен был быть и отзыв об итальянском переводе пьесы Шиллера, сделанном княгиней. В марте — апреле 1828 года гр. М.Риччи писал Пушкину, что кн. Волконская собирается прислать ему два его (Риччи, т.е., наитальянском языке) стихотворения, сам послал ему на отзыв свои переводы на итальянский язык нескольких стихотворений Пушкина — без отзыва на перевод княгини такие обращения к поэту были вряд ли возможны». Волконская «не случайно выбрала <…> для поднесения творцу «Бориса Годунова» сокращенный перевод <…> исторической драмы Шиллера. Среди молодых шеллингианцев, господствовавших тогда в ее салоне, немецкий поэт особенно почитался. С.П.Шевырев после одного из литературных обедов читал там, в присутствии Пушкина и Мицкевича, свой перевод «Валленштейнова лагеря». В своих драматических исканиях Пушкин учитывал опыт Шиллера. В 1822году он приветствовал перевод Жуковским «Орлеанской девы» <…>. Волконская определенно рассчитывала, что ее перевод <…> Шиллера встретит сочувственный отклик поэта. К тому же либретто, дополненное письмом, подчеркивало многообразные таланты княгини — поэтессы, композитора (автора исторической оперы!), актрисы и певицы». [33, 141]
134

Другой точки зрения придерживался В.Э.Вацуро. «Исторические и литературно-исторические штудии княгини, при всей ее увлеченности ими, должны были представать профессионалу-литератору с ясно определившимися историческими интересами как дилетантские экзерсисы в духе сентиментального понимания истории. Шевырев с восторгом писал о «деликатности» и «эстетизме» ее стиля и о ее способности создать на русском языке»Шатобрианову прозу», но именно такую прозу Пушкин решительно отвергал в конце 1820-х годов. Все это не исключало ни обмена портретами, ни естественных приношений своих сочинений, ни даже комплиментарных посланий и знаков взаимного уважения и признания». [35, 231]

Общение с княгиней не прошло бесследно для поэта. Он мог видеть (это убедительно доказывает Теребенина) записку Жермены де Сталь, адресованную в августе 1812 года Волконской. Исследовательница проводит сопоставительный анализ записки де Сталь (приведенной, возможно, не полностью в книге Андре Трофимова) и текста записки де Сталь к Полине из «Рославлева» Пушкина. Имя Зинаиды Волконской созвучно именам героинь двух набросков Пушкина (Волконская — Вольская). Их прототипом считать княгиню не следует, но некоторые черты ее психологического облика и ее биографии Пушкин, «возможно, использовал при создании этих образов» [33, 143].

Если бы поэт действительно с «резкой неприязнью», как считал Д.Д.Благой, относился к «модному светскому салону» Волконской, «то просто непонятно, почему и зачем он бывал там <…> и как мог написать послание» [33, 141-142].

Для резкой неприязни нет оснований — этой точки зрения придерживаются      и      другие      современные      исследователи
135

(И.Н.Бочаров и Ю.П.Глушакова [48, 163], И.Канторович [2, 207], Т.Щербакова [201]).

Свою версию появления мадригала Пушкина о «Царице муз» предложил В.Э.Вацуро в статье «Эпиграмма Пушкина на А.Н.Муравьева». «Комплиментарное послание» «Среди рассеянной Москвы…» преследовало отчасти дипломатическую цель.

И все же, обобщая известные нам факты общения Пушкина и Волконской, можно заключить, что салон княгини Зинаиды Александровны Волконской, видимо, не принадлежал к тем местам в Москве, которые в особенности любил посещать поэт. В некоторые из своих приездов он бывал здесь, в другие едва захаживал. Ему случалось читать в салоне «прекрасные стихи» [202, 425], изображать в шарадах «скалу в пустыне» [203], но пришлось и «порадовать» навязчивых просителей стихотворением «Поэт и толпа» [188, 41]. 26 декабря 1826 года Пушкин был на прощальном вечере Марии Николаевны Волконской [204]; не исключено, что в январе 1827 года созерцал «княгиню Зинаиду» в роли Танкреда [33, 139] — а в феврале-марте наслышанные о визитах поэта посетители удивлялись, как это ни разу его не встретили [205].

Он, конечно, посвятил хозяйке блестящий светский мадригал «Среди рассеянной Москвы…», назвав ее «Царицей муз и красоты», но комплиментарное послание преследовало, вероятно, дипломатическую цель — сгладить скрытый конфликт с редакцией «Московского Вестника».

В январе 1829 года московские литераторы и меломаны провожали Зинаиду Александровну в Италию. Пушкин не проявил желания присоединить что-нибудь к «венку» на прощанье, но в письме ок.25 января из Петербурга к Вяземскому разразился все же «напутственным» пассажем о «проклятых обедах Зинаиды» [206].
136

Конечно, литературные приношения, столь любимые княгиней, созданные как первостепенными поэтами, так и ничем не выдающимися, были для Волконской явлением достаточно обычным, но вряд ли это останавливало Пушкина. Другое дело, что среди поэтов, ее воспевавших, были стихотворцы с вполне сложившейся в глазах пушкинского окружения репутацией, внимание которых, конечно же, отражалось и на репутации их адресата. К примеру, сразу по приезде княгини в Москву, осенью 1824 года, мадригалами Волконской занялся Петр Иванович Шаликов. Именно этот яркий представитель старшего поколения московских карамзинистов своим горячим участием невероятнопоспособствовал научной и литературной славе «известной в Европе писательницы нашей» [207], как наименовал Волконскую на страницах «Дамского журнала» М.Н.Макаров.

До середины 1827 года, т.е. в период, когда Волконская охотно сотрудничает с Шаликовым, не видя в том ничего зазорного (ведь и Вяземский прежде там печатался) «Дамский Журнал» практически превращается в «придворный» печатный орган салона княгини, пусть даже речь идет по большей части о событиях ее жизни: о вступлении в научные общества, театральных постановках, пении в концертах, светской деятельности. Перспектива в свою очередь внести лепту в череду «придворных» поэтических даров, и, таким образом, по доброй воле попасть в «сервильные» поэты вряд ли прибавляет Пушкину вдохновения — и одновременно наделяет Волконскую в глазах его шлейфом от комической тени Шаликова, «чувствительного стихотворца», своего рода Хвостова карамзинистов. Иначе говоря, литературные знакомства «княгини Зинаиды» вряд ли могли внушить Пушкину представление о значимости ее персоны или значительности ее сочинений.
«

 

137

Однако давние приятельские отношения Волконской с Вяземским, с Александром Тургеневым, отчасти с Жуковским, напротив, связывают ее с кругом людей, особенно значимых для Пушкина осенью 1826 года. Около 24 сентября, если основываться на записи в дневнике Погодина, Пушкин впервые появляется у княгини.

Но первое посещение (когда княгиня в качестве изысканного сюрприза пела элегию «Погасло дневное светило…», а поэт «был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства»), возможно, проходит не совсем удачно, если хозяйка при большом стечении посетителей представила гостям не просто светского человека, а прославленного поэта Пушкина. И хотя 25 сентября, если верить Соболевскому, Волконская присутствует на втором чтении «Бориса Годунова» у Веневитиновых, ей требуется посредничество Вяземского, чтобы «уловить» Пушкина на собственный литературный обед, на котором, как она уверяет, общество будет не столь «многочисленным», нежели «в последний раз», когда поэт у нее был [193].

Вяземский, в свою очередь, также способствует укреплению литературной известности «княгини Зенеиды». В 1825 — 1826 гг. он тесно связан с «Московским Телеграфом», и, видимо не без его участия, именно здесь, помимо «Дамского Журнала», напечатана ода «Александру I», за которую сочинительница удостоена членства в Обществе Любителей Российской Словесности. В апреле 1826 года в «Московском Телеграфе», в отделе новинок отечественной литературы, появляется и рецензия Полевого на отдельное издание «Славянской картины» в переводе Шаликова. Таким образом, «Московский Телеграф», редактора которого Пушкин считает «вралем и невеждой» (о чем и пишет Вяземскому в начале июля
138

1825          года [194, 185]), и «Дамский Журнал» (где   Шаликов в 1824
года печатал полемические статьи Вяземского, но полемика вокруг
«Бахчисарайского фонтана», как известно, не принесла успеха его
издателю) — эти два не предпочитаемых Пушкиным издания весной

1826          года соединяют свои усилия по увековечению трудов Зинаиды
Александровны.

И все же дружеские отношения с Вяземским, стойкая приязнь которого к Волконской, хозяйке «волшебного замка музыкальной феи», где «мысли, чувства, разговор, движения, все было пение» [11, 223-224], сравниваемой им в певческой «методе» со знаменитой Боргондио [45, 318], вполне позволяли Пушкину сохранять с княгиней формально-светские отношения; однако на внимание его к хозяйке этого салона претендует не только Вяземский, но и недавние знакомые, круг любомудров, с которыми, в связи с определенными надеждами на «Московский Вестник», осложнять отношения явно не следует.

Весной 1826 года, во время нескончаемых репетиций кантаты памяти покойного императора, написанной княгиней на текст своей оды, Веневитинов, Одоевский и компания репетируют вместе с Зинаидой Александровной, хотя в салоне от этого, по признанию, Александра Норова, «тоска несносная» [145, 268]. Укрепляется и своего рода «литературное единомыслие» Волконской и любомудров. Образовавшаяся перспектива печатать свои произведения, ежели таковые появятся, в «Московском Вестнике», гораздо привлекательнее для княгини, чем отдавать их в «Дамский журнал» (она могла это обнаружить, общаясь не только с любомудрами, но и с Мицкевичем и Пушкиным). Свои заметки «Добродушие» и «Екатерина Сиеннская» она публикует именно в «Московском вестнике»,  судя  по  всему,  сильно  обидев     этим
139

Шаликова — он с середины 1827 года и до самого отъезда Волконской лишь дважды упоминает о Волконской в своем журнале, а ее отъезд и вовсе игнорирует.

Рассчитывая постепенно превратить «Московский Вестник» в печатный орган с собственной журнальной политикой, Пушкин сталкивается не только с известным ей противодействием, но и в какой-то момент, кажется, понимает, что еще немного — и он вынужден будет прислушиваться к мнению Зинаиды Александровны, ради сохранения добрых отношений с редакцией журнала. Противодействие литераторов «Московского Вестника» неожиданным образом соединяется с такой функцией салона, как создание репутации автора, в данном случае начинающего поэта А.Н.Муравьева. Муравьев благожелательно принят критиками «Московского Вестника» (за исключением Дм.Веневитинова,которому непросто воздействовать на ситуацию из Петербурга). Одновременно он не желает прислушиваться к конструктивной критике его поэзии, исходящей из пушкинского окружения. Результатом «политических» манипуляций Муравьева становится «случайно» отбитая им рука огромного гипсового Аполлона в театральной зале княгини, повлекшая, помимо задуманной им заранее автоэпиграммы, эпиграммы Пушкина и Баратынского (а через много лет — еще и Соболевского). Вместо желаемого укрепления собственной репутации Муравьев на долгие годы обретает славу «Бельведерского Митрофана». Настояв на публикации эпиграммы на Муравьева и противореча мнениям редакции, Пушкин стремится хотя бы таким образом утвердить на страницах журнала свою эстетическую позицию. Связанное с этим происшествием недовольство редакции, вероятно, отчасти и призван был погасить мадригал «Среди рассеянной Москвы…»,
140

который, тем не менее, все же оказался надежным залогом ее литературного бессмертия, заслонив и рассказ Шевырева о литературных собраниях понедельничных, и пассаж в письме Пушкина к Вяземскому, и апокрифические толки о мадригале, датированном 1-м апреля [198, 156-161].

Все это объясняет, кажется, причину своеобразной двойственности отношений Пушкина и княгини; в основе этой двойственности оказалось парадоксальное сочетание иронии и даже насмешки с комплиментарными замечаниями, в том числе и стихотворными (такими, как датированное первым апреля — в копии Соболевского — стихотворение «Есть роза дивная…» и близкое к нему по времени создания послание о «Царице муз и красоты», впечатление от которых в памяти современников оказались связаны [198, 160]).
141

Глава X. Мицкевич

Письмо Василия Норова Вяземскому. — Самая ранняя датировка знакомства Мицкевича и Волконской. — Вторые чтения «Бориса Годунова». — Друг Мицкевича Малевский слушает «Таикреда». — «Литературные претензии». -«Греческая комната». — «Мир из мозаиков». — Сонет, посвященный Волконской. — Вяземский читает «Крымские сонеты» в переводе Козлова на «академическом обеде» у Волконской. — «Портрет». — Что читала у Волконской Каролина Яниш. — Импровизация Мицкевича в исполнении Г.Г.Мясоедова.

у ноября 1825 года (в день, когда Нечаев писал Бестужеву о

том, как «одну он видел Зинаиду и весь Олимп»), Василий Норов, брат Абрама Норова, одного из постоянных посетителей княгини, снабдил в Одессе Адама Мицкевича рекомендательным письмом к Вяземскому, в котором просил ввести «одаренного великим гением» польского поэта в московские литературные круги [208, 242]. 12 декабря 1825 года Мицкевич был в Москве [208, 243].

«Нечего и говорить, что Мицкевич, с самого приезда в Москву, был усердным посетителем и в числе любимейших и почетнейших гостей в доме княгини Волконской», — писал Вяземский [115, 329]. Если при этом он имел в виду, что сам познакомил их, то самая ранняя датировка этого знакомства — середина декабря 1825 года. Но у Волконской траур по императору, от известия о его кончине она несколько дней больна и не встает с постели [118]; «Танкред» заброшен, как минимум весь январь княгиня занята одой «Александру I» в разных вариантах — рукописном, печатном, русском, итальянском, декламационном и музыкальном; всю весну в салоне без устали репетируют новосочиненную кантату; в апреле и мае даны концерты памяти императора, кантата исполнена при большом стечении народа; но вряд ли Мицкевич (да и вообще кто-
142

либо из его польского окружения в Москве) отправился на эту публичную акцию.

Первые свидетельства о знакомстве его с Волконской относятся

к осени   1826 года.  М.А.Веневитинов причисляет Мицкевича к

»

слушателям «Бориса Годунова» 12 октября [195], но этого не
помнит Соболевский, по свидетельству которого Волконская будто
бы присутствует у Веневитиновых [188, 373]. М.А.Гаррис
указывает, что вечером 24 октября после основания «Московского
Вестника» Пушкин и Мицкевич были у княгини, но не называет
источника этой информации [1, 25]. 25 января 1827 года
Волконская осуществила, наконец, постановку «Танкреда» [50, 9],
и на представлении побывал друг Мицкевича Франтишек
Малевский, совершенно очарованный тем, что видел и слышал:
«Новые, роскошные костюмы, красивые декорации, стройные
хоры, а княгиня и госпожа Риччи несравненны. Такой игры, как
игра Волконской в «Танкреде», хоть я и не раз видел эту оперу, я
даже не представлял себе. Эта роль — только для нее…» [209].
Малевский мог получить приглашение на спектакль прежде всего
от Мицкевича, полагает И.Канторович, считая это подтверждением
знакомства польского поэта с княгиней [2, 198]. Малевскому
принадлежит и весьма интересная характеристика Волконской,
сделанная летом 1827 года (в письме от 15 августа), уже после того,
как княгиня читала им с Мицкевичем некоторые главы рукописи
«Ольги» [198, 149]: «Княгиня уехала за город; каждая поездка к ней
обходится в несколько злотых, но нельзя же всегда отказывать. Я
узнал ее сейчас, когда она отдалилась от общества <…>, немного
•                  ближе. В большом салоне, где каждый вечер она принимала до

пятидесяти особ, она казалась мне высокомерной, но сейчас я вижу, что был сбит с толку. Кроме литературных претензий у нее
143

нет, впрочем, никаких; она очень добрая особа и к нам относится доброжелательно» .[213]

У Волконской Мицкевич импровизировал » Poko’j grecki»,
или «Греческую комнату» (по-польски и по-французски, как
известно из мемуарного свидетельства А.А.Скальковского [210]),
«трагические сцены» [131, 13] (вероятно, одна из них — «Самуил
Зборовский» [211]). В одном из альбомов Волконской сохранился
вписанный рукой Мицкевича 4 ноября 1827 года французский
перевод «Греческой комнаты» [212]. Малевский, которого княгиня
приглашает вместе с Мицкевичем, оставляет в письме от 10 ноября
1827 года описание «une chambre greque» («освещенной этрусскими
лампами, наполненной статуями, статуэтками и различными
античными вещами»), восхищенный и эксклюзивной музейной
обстановкой, и тем, что «на лестнице дома княгини теплее, нежели»
у них с Мицкевичем «при камине» [213]. В сущности не важно,
►                описана ли «удивительная комната в античном вкусе» Мицкевичем

«в любезных выражениях, за которыми не чувствуется души» (А.Л. Погодин) [214], или импровизация рождена «сильным впечатлением», которое произвела на него античная зала [2, 203], даже в подстрочном переводе «Греческой комнаты» [215] чувствуется «огнедышащее извержение поэзии», как определил талант Мицкевича-импровизатора Вяземский [115, 228-229].

С этой импровизацией (и между собой) объединены общими мотивами некоторые посвящения Волконской. Прежде всего, это

известные  стихи Е.А.Боратынского  («Княгине  З.А.Волконской») »

[137, 32], И.В.Киреевского («Средь жизни холодной…») [137, 26],

•                  Н.Ф.Павлова («Как соловей на зимние квартиры…»)  [137, 29],

Дм.Веневитинова («Элегия»), И.И.Козлова («Мне говорят: она поет…»).
144

Пред глазами лирического героя Мицкевича предстает некое женское божество (ср. у Веневитинова «волшебница», у Козлова «Пери», у Киреевского «виденье», как «сон, как поэта живая мечта…») «со звездистым взором» (ср. у Козлова: «О, помню я, каким огнем Сияли очи голубые…»), в белых одеждах — и увлекает его во тьму; как ему поначалу кажется, «в страну за потоком Леты» [215] (ср. у Боратынского: «в лучший край и в лучший мир»; у Киреевского: «в край лучший»); но вскоре выясняется, что это не царство мертвых, это удивительный мир, в каждой частице которого — «пламя искусства и весть для потомков» [216]; мир, воссозданный «словом красоты», подобно тому, как «в древностируки ваятеля» вызывали из «лона мрамора» лик языческого бога (ср. у Боратынского: «…Где в древних камнях боги живы»). И все-таки страна мертвых напоминает о себе. Кругом древности, которых путник «не дерзает коснуться»; вот драгоценный камень, «истощивший», подобно угасшей звезде, свой «чудный блеск и солнечный свет»; вот «письмена затерянного языка древних сфинксов»; «саркофаги, украшенные кистью и резцом, хранившие царский прах от пренебрежения, теперь, сами рассыпались в прах, требуют гробницы»; «отсеченная капитель неизвестной колонны, обезображенная, обломанная, поверженная в пыли, валяется, как череп на могиле»… В каждом обломке этой «страны воспоминаний» спят «мраморным и бронзовым сном» божества; однако и Эрот здесь; значит, не все так мрачно. «Грех большой без жертвы миновать твое божество! прелестная нимфа, будем набожны оба. Увы! предводительница поражает холодным взглядом, как жезлом Меркурия, и мою душу, стремящуюся в роскошный край наслаждений, безжалостно изгоняет за рубеж надежды!  И что ж расскажу я, возвратясь в страну смертных? Ах,
145

я расскажу, что был на половине пути к раю, с душою полугрустною, полурадостною; я уже слышал этот райский разговор полувнятный, и видел этот райский полусвет, эту полутень, — и узнал, — увы — только полуспасение». [215]

Конечно, в импровизации Мицкевича о «предводительнице» по «стране воспоминаний» «в полпути» «от рая» — по стране, ею же, т.е. «словом красоты» рожденной, божеством которой она и является, — семантические акценты расставлены иначе, нежели в стихах Боратынского, Павлова, Киреевского на отбытие Волконской в Италию. В трех этих стихотворениях (развивающих один и тот же мотив, у Киреевского и Павлова почти дословно — «И первая песня ей в дар зазвучала Последним, печальным, сердечным: Прости!»; «И на земле без горестного чувства Никто ей не сказал: Прости!») отъезд, даже из неблагоприятных для творческой личности условий «царства виста и зимы» (или ранее, у Пушкина, «царства виста и бостона») уподобляется смерти, равносилен ей, символизирует ее. Боратынский наполняет этот символический смысл слишком материальным, трагическим содержанием: «…Когда любимая краса Последним сном смыкает вежды, Мы полны ласковой надежды, Что ей открыты небеса, Что лучший мир ей уготован, Но скорбный дух не уврачеван, Душе стесненной тяжело, И неутешно мы рыдаем. Так, сердца нашего кумир, Ее печально провожаем Мы в лучший край и лучший мир». Таким образом, сотворившая свой мир, «страну воспоминаний» и являющаяся ее божеством (у Мицкевича) — отправляется в такой же настоящий, уже не являющийся «страной воспоминаний», но очень похожий на «страну за потоком Леты», которую символизирует Италия — иной, «лучший край и лучший мир» Боратынского, Павлова, Киреевского, «уготованный» адресату их посвящений (и в
146

чем-то  подтверждающий  «неземную»  природу  «Пери  молодой» Козлова).

В путевых записках Волконской 1829 года, напечатанных в «Северных Цветах» на 1830 и 1931 гг. наряду с Гете, Шекспиром, Петраркой, Данте, Байроном упомянуты Пушкин и Мицкевич. Волконская цитирует здесь «Poko’j grecki»: «Народ итальянский, населяющий малую часть Европы, составлен из стихий столь различных, что можно к нему применить слова Мицкевича: «Это мир из мозаиков, в котором каждая часть дышит своею жизнью». В этих заметках княгиня, может быть, еще раз упомянет его, не называя имени: «Первые желания души любящей изливать в дружескую душу все впечатления приятные и все чувства очаровательные, кои я пью с воздухом Италии. Хотела бы излить их в письме к другу, но друг мой в печали <…>» [217, 18]. Н.М.Волович предположила, что «друг <…> в печали» — это Софья Веневитинова, все еще оплакивающая брата, поскольку к ней Волконская посылала письмо 29 мая 1829 года [218]. Слова эти, конечно, нельзя отнести к кому-либо с полной уверенностью, они соотносимы и с горюющей Софьей, и с польским поэтом, «чье чело кажется увенчано горестным воспоминанием, даже среди шума веселий» [137, 34], с последним, возможно, в большей степени, если учитывать дословную, с указанием автора, цитату о мозаичном мире.

Уловленная Мицкевичем идея «мира-мозаики», кажется, отразилась в будущем общемосковском культурном проекте Волконской, осуществленном впоследствии И.В.Цветаевым — в проекте Эстетического Музея [14], а также и в известном некрополе, «стране воспоминаний», устроенной в саду итальянской виллы Волконской.
147

В письме от 29 мая 1827 года Малевский сообщал, что Мицкевич написал к Волконской «изящный сонет, перевел его на французский язык и подарил со своими «Сонетами»» (вышедшими еще в начале декабря 1826 года) [219]. Речь шла о стихотворении под названием «Sonnet a Madam la Princesse Zeneide Volkonsky» («О, поэзия! В тебе нет искусства живописи…»). В.М.Фридкин сверил текст перевода, приведенного М.А.Гаррис, с оригинальным французским текстом, хранящимся в архиве Волконской в Гарварде, и включил в свои очерки о Волконской [85, 151]. Как предполагает Фридкин, это произведение Мицкевича непосредственно повлияло на создание «Что в имени тебемоем…» (1830) А.С.Пушкина — стихотворения, обращенного к Каролине Собаньской. «Пушкин мог читать сонет-посвящение у Зинаиды Волконской, в ее кругу. Он мог слышать этот сонет во время одной из импровизаций Мицкевича, в частности, в Петербурге 2 мая 1828 г.» [85, 151]

«Сонеты» Мицкевича оказались в некотором роде и связующей нитью между Козловым, Вяземским и Волконской. Сам Вяземский в письме от 2 января 1828 года рассказывал Козлову, что читал его переводы «Крымских сонетов» «недавно на академическом обеде у кн. Зинаиды, которая слушала их с большим удовольствием <…>». [115,329]

Импровизации Мицкевича подвигли и Волконскую к творчеству. В 1828 году, судя по всему, при отъезде Мицкевича в Петербург, ею был создан литературный портрет поэта, на французском языке («Кто сей смертный, чье чело кажется увенчано горестным воспоминанием, даже среди шума веселий!..»), напечатанный в «Деннице» М.Максимовича как «Портрет   (в   альбом)».       Русский   вариант   его   приведен   в
148

«Сочинениях княгини Зинаиды Волконской». За этот портрет она удостоилась уважения Киреевского, который просил Шевырева в 1831 году походатайствовать перед княгиней за первый номер его «Европейца»: «Всего бы лучше, если у нее есть какой-нибудь портрет вроде ее прекрасного портрета Мицкевича». [160, 305-306]

В этой «поэтической прозе» Волконская многократно использует музыкальные метафоры, ставшие уже штампами в поэзии; но, будучи сконцентрированны в одном небольшом фрагменте, «струны сердца», «разбитая лира», «трогательная, но величественная гармония», Эолова арфа, пробуждаемая от струн «литовского ветра» — наполняют текст ощутимым музыкальным звучанием; образ Мицкевича наделен чертами байронизма: это изгнанник, в глазах которого грусть, в улыбке насмешка»; уподоблен он Байрону и впрямую: «Может быть, подобно Байрону, и он преследуем злобой и завистию?» [137, 34] (Возможно, сказывается здесь общение с Вяземским, сопоставлявшимтворчество двух поэтов-романтиков). Оба написанных Волконской литературных портрета, Мицкевича и Марии Волконской, интересны тем, что обращены к максимально малому дружескому кругу — к тем, кто присутствовал на ее литературных вечерах; включена даже речь, звучащая в салоне. Мицкевичу: «Взоры друзей устремлены на него и останавливаются на нем, как бы он был средоточием их мыслей. <…> Я спрашиваю… Кто-то назвал при нем страну чужую <…>» [137, 34]. Марии Волконской: «Помнишь, ты говорила мне: «Мой голос был звучен, но страдания заглушили его» <…> Еще! Повторяла ты. — Еще!… ведь ни завтра, никогда потом не услышу я музыки…» [137, 33].

Возможно, эти произведения повлияли на характеристику того, что   читала   у   Волконской   Каролина   Яниш.   Она,   по   словам
149

Киреевского, «без жалости» декламировала «всякий раз страниц по 100 поэтической прозы» [220]. Соболевский, зная лингвистическо-поэтические пристрастия Каролины Яниш, поскольку бывал у Елагиных-Киреевских, спрашивал: «Что за гиль читала вам Каролина и по-каковски?» [221]. В самом деле, у Елагиных еще в августе 1828 года она прочла «всего польского и немецкого Валленрода» [222] (при этом присутствовал Шевырев). Тетрадь с переводом поэмы Мицкевича напомнила том банковских отчетов «английскому гостю», более чем иронично описывавшему после один из литературных обедов в «The New monthly magazin and literary journal» (1830. V.29. P.76); но из нее «мадемуазель Яниш» выбрала лишь песнь вайделота, переведенную на французский [2, 205]. Читать Каролина Яниш могла в это время не только из «Конрада Валленрода»: в архиве Волконской сохранилась другое ее произведение на французском языке, вполне подходящее под определение «поэтическая проза» [223]. Волконская в этой лирической медитации уподоблена земному воплощению Луны, что «несет утешение в сердца несчастных». Весь этот фрагмент, словно бы нарисованный прозрачной акварелью, написан с очевидным благоговением перед адресатом стихотворений Мицкевича — ведь Каролина Яниш еще надеется связать с ним свою жизнь. Датированное 1828 годом, это посвящение могло быть поднесено Волконской на последний ее день рождения в Москве, отмеченный коллективным поэтическим творчеством Вяземского, Киреевского, Шевырева, Павлова, Боратынского [137, 27].

В 1899 году появилась картина Г.Г.Мясоедова, где Пушкин слушает импровизирующего Мицкевича. Картина явилась составляющей культурного мифа о Пушкине и Мицкевиче, участницей которого в данном случае стала Волконская, и ярко
150

отражает последующую мифологизацию всего, что происходило в ее салоне (к примеру, на ней слушает Мицкевича Дм.Веневитинов, что хронологически вряд ли возможно). Имена тех, кто приходил в особняк на Тверской, обернулись «знаками, обозначающими художественную элиту и выстроенными», по словам В.Э.Вацуро, «как бы по инерции. Имя Баратынского влечет за собой имя Дельвига, Вяземский ассоциируется с Пушкиным». [198, 147] И еще один элемент мифологизации — для изображения Волконской художник выбрал известный ее портрет, невольно напоминающий строки Пушкина из «Евгения Онегина» об «академике в чепце» (гл. 3, XXVIII), к хозяйке этого салона, конечно же, не относящиеся, но в сознании художника, вероятно, связанные с определением «литературных обедов», данным Вяземским — «академические».
151

Заключение

30  января   1829   года   Волконская   выехала   из   Москвы   в

Петербург и спустя месяц, «оттуда в Дрезден, а там и во Флоренцию» [220]. Переезд, вызванный причинами нездоровья, обозначил конец блестящего московского периода, породившего много легенд. Однако рубежом следующего периода жизни Волконской следует считать 1832 год, год тяжелой болезни, послужившей, по собственным словам княгини, «связующей нитью между <нею> и Господом» [228]. В эти тяжелые минуты рядом с ней снова были представители «архивной» компании — Шевырев, Рожалин и «отчасти» Соболевский [37]. «Наш ангел был готов отлететь на небеса, но друзья удержали его за крылья и Господь нам его оставил, оттого что пребывание добрых необходимо здесь» [229], — писал Мицкевичу Шевырев после всех событий, в которых ему пришлось участвовать. В 1829 году Шевырев единственный сочинил на отъезд княгини очень бодрые стихи, отнюдь не напоминающие «эпитафии» остальных и подчеркивающие ее посредническую межкультурную миссию. Оптимизм этого посвящения был продиктован не в последнюю очередь его собственным отъездом в Рим при сыне княгини, Александре Никитиче. Благодарность Волконской Шевырев сохранил в душе на всю жизнь, несмотря на несходство некоторых их жизненно важных взглядов [230].

В Россию после своего отъезда в начале 1829 года княгиня приезжала трижды. Первый раз — в конце июня 1836 года, пробыла здесь до конца сентября и посетила Петербург и Москву [231, 266], потом в 1838 году [48, 165] и, наконец, весной 1840 года [231, 273].
152

6/рганизуя свой салон в конце 1824 — начале 1825 года, Зинаида

Волконская прежде всего поспешила зарекомендовать себя в Москве
как талантливая исполнительница европейского музыкального
репертуара,     обладательница    уникального     голоса.     Первым

общемосковским мероприятием с участием Волконской стал концерт 8 декабря «в пользу наводненных», послуживший ее знакомству с московскими «аматерами», которые впоследствии принимали участие в музыкальных мероприятиях салона Волконской -«Танкред», «Итальянка в Алжире»; водевиль Веневитинова «Нежданный праздник», концерты, — становившихся событиями столичного значения. После отъезда из Москвы в феврале 1826 года итальянской оперной труппы (находившейся здесь стараниями С.С.Апраксина) [224, 15] спектакли Волконской заполнили лакуну отсутствующего театра, в репертуар которого входили и оперы Россини. Музыкальная основа салона Волконской отражена вопределении Вяземского, самом поэтичном из всех существующих: «музыкальный замок волшебной феи, где все пропитано, пресыщено было музыкой, до чего ни дотронешься, раздаются созвучия, где стены пели…» [11, 223]. Салон Волконской за годы ее пребывания в Москве становится «центральным литературно-артистическим салоном» столицы [198, 150], «изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества». Здесь «соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники», все «носило отпечаток служения искусству и мысли», бывали «чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер», и «посреди артистов»   «во главе их стояла сама хозяйка дома» [149].
153

Количество имен-«знаков, <…> обозначающих художественную элиту» [198, 147], столь велико, что культурные мероприятия салона Волконской впоследствии мифологизируются в сознании и современников [131,11; 170], и следующих поколений (подтверждение этому — картина Г.Г.Мясоедова, изображающая Мицкевича, импровизирующего перед Пушкиным, заодно и перед Дм.Веневитиновым, или, например, поэма Н.А.Некрасова «Русские женщины», отразившая «устное предание» о салоне).

Параллельно развиваются и укрепляются ее литературные отношения, новые и прежние. Здесь следует указать на две ключевые фигуры, благодаря которым формируется литературный круг салона Волконской. Это кн. П.А.Вяземский и Дмитрий Веневитинов.

С Вяземским Волконскую связывают давние (не позднее, чем с 1819 года [45, 318]) приятельские отношения, также и с Тургеневыми (не позднее, чем с 1817 [79, 232; 45, 87]). Тургеневы вхожи в круг общения дипломата и лингвиста Андре Мериана [225], в 1820-1826 году интенсивно общавшегося с Волконской (с 1824 по 1826 год -эпистолярно, см.: РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр. 55-60). В лице Вяземского Волконская обретает дружественного представителя круга московских младших карамзинистов. Вяземский, не будучи в центре внимания в салоне Волконской, тем не менее, вносит в его существование огромный вклад: как мы можем предположить, через Вяземского происходят важные или интересные для Волконской литературные знакомства — с Шаликовым, Николаем Полевым, Пушкиным, Мицкевичем, Боратынским.

Знакомство с Шаликовым, относящееся судя по всему к первой половине декабря 1824 года (основание для этого — набранный петитом в сноске к повести «Эвелина» анонс «Славянской картины» в №24 ДЖ),     открывает перед ней  возможности публиковаться  в
154

«Дамском журнале». Для Шаликова Волконская является воплощением его чаяний: она выбрала темой своей исторической  повести древнюю историю славян и воплотила замысел, используя «Историю Государства Российского» Карамзина, ссылки на которую составляли пятую часть книги. Повесть, однако, была написана по-французски, и чтобы адаптировать ее к русскому литературному процессу как исторический труд россиянки-писательницы, требовалось осуществить русский перевод, что и было сделано издателем «Дамского Журнала». «Известная в Европе писательница наша» — так называет Волконскую на страницах журнала М.Н.Макаров (№7 1827, С.4), посвятивший княгине публикацию одного из разысканных им исторических происшествий (№1 1826, С.З). В мадригалах и панегирических стихах Волконской Шаликов использовал мотив иноземного таланта, русского по  происхождению, а значит, не вполне потерянного для отечества:  «Ты наших дщерь небес/ Их суд судил и произнес:/ Будь славой Севера, надеждой, красотою, / И благодарные, гордимся мы Тобою!» (№1 1825, С.З). Но Шаликов не был здесь «первооткрывателем»:незадолго перед тем этот же мотив в скрытом виде присутствовал в статье Г<реча> [66]; эта же мысль еще в 1813 году прозвучала в письме А.Я.Булгакова И.П.Оденталю при пересылке одной из злободневных французских пародий Волконской [226] (и, наконец, о том, что Волконская — талант, Россией утраченный, написал в своей статье «О русских писательницах» в 1831 году И.В.Киреевский, как бы подводя итог все этим мыслям и высказываниям [160]). Такимобразом, этот мотив не был нов для Волконской, но именно он  сопровождал все ее пребывание в Москве. Благодаря популяризаторским усилиям Шаликова Волконская получает членство   в   ОИиДР   и   ОЛРС.   У   нее   возникает   своего   рода
155

сотрудничество с Шаликовым, возлагающим особые надежды на этот литературный союз, и отчасти его надежды, действительно, осуществляются: ода Волконской «Александру I» — ее первое поэтическое произведение на русском языке — напечатана в «Дамском Журнале» (помимо «Московского Телеграфа» и отдельного издания); в журнале Шаликова опубликованы и два стихотворения И.И. Козлова, посвященные Волконской. Но к середине 1827 года ситуация меняется. Осенью 1826 года организован «Московский Вестник»; около этого времени в салоне у Волконской появляются Пушкин и Мицкевич (который пишет А.Э.Одынцу, что журнал Шаликова — «предмет насмешек и эпиграмм» в Москве [196]), и, по-видимому, к весне 1827 года княгиня понимает, что сотрудничать с такими изданиями, как «Дамский Журнал», непрестижно, к тому же теперь перед ней открыты новые возможности (к примеру «Московский Телеграф», с которым связан Вяземский; «Московский Вестник»). Она нисколько не хочет посодействовать, чтобы посвященные ей стихи, как прежде случилось со стихами Козлова, оказались на страницах «Дамского Журнала», а в дальнейшем отдает свои (пусть немногочисленные) произведения в «Московский Вестник». Несомненно, Шаликов был обижен, поскольку не написал ни строчки на отъезд Волконской и с середины 1827 года практически изгнал ее имя со страниц своего журнала. Интересно однако, что в 1826 году в панегирической брошюре «Узнанная», автором которой Шаликов, по всей вероятности, все же был, он определил Волконской роль «покровительницы русского слова» (С.8), а не сочинительницы. Шаликов, помимо большого количества мадригалов, написанных и опубликованных им для княгини с 1825 по 1827 год, сыграл еще одну важную роль в судьбе Волконской -именно в его журнале, в одном из его мадригалов, княгиня впервые
156

печатно была названа Коринной (№23 1825, С. 182). Впервые же это имя прозвучало в письме С.Д.Нечаева А.А.Бестужеву от 9 ноября 1825 года [227], письмо это указывало также на образование круга «постоянных посетителей» [82, 525] во главе с Дм.Веневитиновым.

Формирование этого круга заканчивается к осени 1825 года, после возвращения Волконской из Воронцова. В конце 1824 — начале 1825 года Веневитинов и любомудры особенно сплачиваются [146, 99] и всем философствующим составом осенью 1825 года оказываются у Волконской — во главе с влюбленным в нее Веневитиновым. Весной 1826 года интенсивно идут репетиции концерта памяти императора. Вместе с Дмитрием Веневитиновым и Вл.Одоевским в них участвуют Алексей Веневитинов, Платон и Александр Мещерские. Другое «мероприятие», в котором доводится участвовать Волконской вместе с этой компанией, относится к разряду салонных игр, не чуждых молодым «архивским» служащим -это сочинение сказок-импровизаций, «обессмертившее» имя С.П.Шевырева — его поправками оказались «испещрены» написанные княгиней на русском языке листы одной из таких сказок [152]. Редко, но бывает у Волконской близкий друг Веневитинова Н.М.Рожалин и лишь осенью 1828 года знакомится с ней Иван Киреевский.

Неожиданно для самой Волконской создаются условия, при которых она не только имеет особые права на напечатание своих произведений в новообразованном журнале, но и мнение ее, по-видимому, обретает вес в этой среде [198, 154]. Этот факт, равно как и «сотрудничество» с Шаликовым (своеобразным Хвостовым карамзинистов), «шлейфом» тянущееся за ней, возможно, сказывается на ее взаимоотношениях с Пушкиным, не   являвшимся
157

поклонником салона княгини, несмотря на блестящий мадригал, несомненно прославивший Волконскую.

За время своего пребывания в Москве имя Волконской было задействовано в трех литературных полемиках. Это полемика о «Славянской Картине» (апрель 1825 года) — полемика о «галлицизмах», для которой «Славянская картина» Волконской послужила поводом как новое творение ультра-карамзиниста Шаликова, замеченное «неприятелем» его Ф.В.Булгариным. Это полемика между издателем «Бахчисарайского Фонтана» и «классиком» «с Васильевского острова» — не имевшая к Волконской никакого отношения, но затронувшая ее через Вяземского. В 1826 — 1827 гг. в «Дамском Журнале» (некогда поле «битвы» при «Бахчисарайском Фонтане») появляются три анонимные эпиграммы в адрес Волконской и одно стихотворение, пародирующее ее одическое творчество. Эти произведения могут быть отнесены к кругу М.А.Дмитриева, нашедшего (если это предположение верно) удобный повод досадить Вяземскому, заметно протежировавшему Волконской. Третья полемика связана с обострившимися разногласиями Пушкина и круга «Московского Вестника»; ей посвящена работа В.Э.Вацуро «Эпиграмма Пушкина наА.Н.Муравьева»). В результате этого скрытого конфликта, один из эпизодов которого (отломанная А.Н.Муравьевым рука огромного гипсового Аполлона) разыгрался на парадной лестнице салона Волконской и был многократно описан современниками, появился ряд эпиграмм. Как убедительно доказывает В.Э.Вацуро, с этим же эпизодом московской литературной жизни первой половины 1827 года связан рассказ В.Горчакова — апокрифический эпизод истории салона Волконской, связанный с историей двух или даже трех стихотворений: «Есть роза дивная…» и «Послание Волконской» А.С.
158

Пушкина и «Три розы» Дм.Веневитинова, в апокрифической памяти современников превратившихся в один мадригал Пушкина, будто бы датированный самим поэтом (в рукописи С.А.Соболевского) апреля. История с гипсовым Аполлоном, проанализированная В.Э.Вацуро, указывает на одну из функций салона — создание репутации автора, в роли которого выступил в данном случае А.Н.Муравьев.

Таким образом, литературный круг салона Волконской в значительной степени формируется благодаря Вяземскому и Дм.Веневитинову; в устроении литературной судьбы Волконской ведущее место принадлежит аббату Андре Мериану и Шаликову. Литературные пристрастия Волконской в 1824 году согласуются с пристрастиями московских младших карамзинистов (в «диапазоне» от Вяземского до Шаликова), но в 1826 году тяготеют к позиции литературного круга «Московского Вестника». Однако противостояние московских журналов — «Московского Телеграфа» и «Московского Вестника» — не отражается ни на ней самой , ни на ее салоне: ей равно открыты возможности печататься на страницах и одного, и другого изданий, а она принимает у себя представителей любых литературных направлений, преуспевая в этом настолько, что ее московский салон мифологизируется в глазах современников и, впоследствии, биографов и литературоведов, обращавшихся к русской литературной жизни середины 1820-х гг.
159

Примечания

1. Гаррис М.А. Княгиня Зинаида Волконская и ее время. М., 1916

2.       Канторович  И.Я.   «Самый  нежный  звук  Москвы…»     //  Новое
Литературное Обозрение. 1996. №20

3.       Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П.     Русский мемориал в   Риме //
История.   Научно-популярные   очерки.   М.,   1985;   Бочаров   И.Н.,
Глушакова Ю.П.    Итальянская пушкиниана. М.,    1991;    Бочаров
И.Н., Глушакова Ю.П. Русская вилла у древних стен Рима   // Мир
русской усадьбы. М., 1995; Бочаров И.Н.,   Глушакова Ю.П.  Салон
З.А. Волконской как окно   в Европу для Пушкина и его друзей //
Россия и Италия. Вып. 4. М., 2000

4.       Фридкин В.М.  Пропавший дневник Пушкина.   М., 1991. Изд. 2;
Фридкин В.М. Чемодан Клода Дантеса. М., 1997

5.       Aroutunova Bayara.    Lives in letters. Princess Zinaida Volkonskaya
and her correspondence. Columbus (Ohio), 1994

6.      Азадовский     М.К.      Из      неопубликованных      материалов
«Строгановской академии». Неопубликованные стихотворения Кс.
де Местра и 3. Волконской // Литературное Наследство. Т.33-34. М.,
1939

7.  См. напр.: Муравьев Вл.Б. Среди рассеянной Москвы // В царстве
муз. Московский литературный салон Зинаиды Волконской. 1824-
1829. М., 1987.С.5-23

8.     Верещагин     В.А.     Московский     Аполлон.     Альбом     A.M.
Белосельского-Белозерского. Пг, 1916. С.48

9.  Jakobson R., Aroutunova В. An unknown album page by Nikolaj
Gogol // Harvard Library Bulletin. 1972. V.XX. №3. P.237
160

10.             Теребенина Р.Е. Автограф послания Пушкина к З.А. Волконской
и его истоки // Временник Пушкинской Комиссии, 1972.   Л.,   АН
СССР, 1974. С.5

11.             Остафьевский Архив кн.Вяземских. СПб, 1908. Т.З

 

12.              Белозерская  Н.А.   Княгиня   З.А.Волконская   //   Исторический
Вестник. 1897. №№3,4

13.              Охотин Н.Г. Зинаида Волконская // Русские писатели 1800-1917.
Биографический словарь. М. 1989. Т.1

14.              Проект Эстетического музея см.: Телескоп. 1831. Ч.Ш. С.385—
399

15.              Московские Ведомости.  1898. №82. С.4; №84. С.З—4; также в
книге: И.В.Цветаев создает музей. М. 1995. С.57-64

 

16.       Цветаев И.В. Памяти кн. З.А.Волконской // И.В. Цветаев создает
музей. М. 1995.С.58,64

17.       ЛотманЮ.М. Культура и взрыв. М.  1992. С. 155 — 156

18.    Дурылин   С.Н.   Русские   писатели   у   Гете   в   Веймаре   //
Литературное Наследство. Т.4-6. М.-Л. 1932

19.         Аронсон СИ.,   Рейсер С.А. Литературные кружки     и салоны.
Ред. и прим. Б.М. Эйхенбаума. Л. 1929; Литературные   салоны и
кружки. Ред., вст.ст. и прим. Н.Л.Бродского. М.-Л. 1930

20.   См. напр.:    Азадовский, с.206-212; Trophimoff A. La princesse
Zeina’ide Wolkonsky. De la Russie imperiale a la Roma des Papes. Rome.
1966.   P.36,   57,  82-83;   Oeuvres   choisies   de   la  princesse   Zehaide
Wolkonsky. Paris-Carlsruhe. 1865

21.   Остафьевский Архив. СПб, 1901. T.2

22.   Courrier anglais. New Monthly Magazine. Historical register. Foreign
publications Novembre 1822 — Janvier 1826. Цит. по: Stendal.  Courrier
anglais. New monthly magazine. Paris, 1935. Т.Н. P.182-183
161

23.        Gazette de France.   №159. 31/19 Mai 1824   (рус.перевод: [Греч].
Сын Отечества. 1824. 4.95. №29. C.I 17-131); Revue encyclopedique.
T.XXII.     Avr.-juin.    1824.  P.709-710; Le Diable Boiteux (приведена:
Trofimoff, p.67)

24.        Drapeau Blanc 1824. №150. 30/18 Mai; цит. по: Trofimoff, p.67-68

25.        Сын Отечества. 1824. 4.95. №29. С. 131

 

26.        Веневитинов М.А.   К  биографии   поэта  Д.В.Веневитинова  //
Русский Архив. 1885. №1. С.125

27.        Киреевский И.В. О русских писательницах // Киреевский И.В.
Избранные статьи. М. Современник. 1984. С. 103

28.        Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П.Погодина. СПб. 1889. Т.2.
С.36

29.        Oeuvres choisies de la princesse Zeneide Wolkonsky. Paris-Carlsruhe.
1865.P.XII

30.        РГАЛИ. Ф.172 (Волконская). Оп.1. Ед.хр.42

31.        Белинский В.Г. Полное собрание сочинений.   Т.7.   М.,    1955.
С.342

32.        Пушкин А.С. Сочинения. Под ред. С.А. Венгерова. T.IV. СПб.
1910. C.XXXY

33.   Теребенина Р.Е.  Пушкин  и  Зинаида  Волконская  // Русская
литература. 1975. №2

34.        Ср.: Московская изобразительная Пушкиниана. Государственный
музей А.С.Пушкина. М., 1991

35.        Вацуро В.Э. Эпиграмма Пушкина на А.Н.Муравьева // Пушкин:
Исследования и материалы. Т. 13. М., 1989

36.        Веневитинов Д.В. Сочинения. М., 1980. С. 394

37.        Сайкина Н.В. Из истории взаимоотношений З.А.Волконской и
«архивных юношей». НЛО. 1996. №20
162

38.    См.:   Верещагин   В.А.   Московский   Аполлон.   Альбом   кн.
А.М.Белосельского-Белозерского.   Петроград,   1916.   С.48;   Письма
И.П.Оденталя к А.Я.Булгакову // Русская Старина, 1913. №1. С.183-
191 или ОР РГБ. Ф.41 (Булгаковы). К.114. Ед.хр.36

39.   РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.З (18/30 июня  1821г.). Все
письма Андре Мериана приведены в переводе с фр.)

40.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.32об.-33 (5/17 августа 1824г.)

41.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.59. Л.38 (4/16 декабря 1824г.)

42.        Quatre novelles.   Par Mme la Pr-sse Zeneide Volkonsky, nee Pr-sse
Beloselsky. Moscou, de rimpremerie A. Semen, 1819. P.I

43.   Записки,  мнения  и  переписка адмирала А.С.  Шишкова.  М.,
1870. Т. 1

44.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.1 (1/13 декабря 1820г., Париж)

45.        Остафьевский Архив кн.Вяземских. СПб, 1899. Т.1

46.        Tableau slave du cinquieme sieele, Paris, Chez la Vve Renard, 1824

 

47.             Giovanna d’Arco.  Dramma per musica ridotto  da  Shiller dalla
principessa Zenaide Wolkonsky, russa.   Prima sua produzione italiana.
Roma, 1821. Presso Paolo Salviucci e figlio con permesso.

48.             Бочаров И.Н.,   Глушакова Ю.П. Салон З.А.Волконской как окно
в Европу для Пушкина и его друзей // Россия и Италия. Вып. 4. М.,
2000

 

49.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.14, ЗОоб. (5/17 августа 1824г.)

50.        Письма А.Я.Булгакова К.Я.Булгакову // Русский Архив. 1901. Т.2

51.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.38об. (4/16 декабря 1824г.)

52.   Oeuvres choisies de la princesse Zeneide Wolkonsky, nee pr-sse
Beloselsky. Paris et Karlsruhe, 1865. P.XII. Рус.перевод см.: Княгиня
Зинаида Волконская (одна из русских католичек)// Православное
обозрение.   1866. №7.  С.310-311;  Белозерская  Н.А.  Кн.   Зинаида
Волконская // Исторический Вестник. 1897. №3. С.952
163

53.    Шесть писем   императора Александра I к кн. З.А.Волконской
(публикация      А.Н.Волконского)      //       Сборник      российского
исторического общества. СПб, 1868. Т.З. С.315

54.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.11 (конец июня 1824г.)

55.        РГАЛИ.   Ф.172. Оп.1. Ед.хр.57(1). Л.1 (письмо №18 от 16/28
марта 1825г.)

56.        РГАЛИ.   Ф.172.   Оп.1.  Ед.хр.59.  Л.1-3   (письмо  от   1/13,  без
указания месяца и года)

57.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.7, 7об. (конец июня 1824 г.)

58.        там же, Л.Поб.

59.        там же. Л. 8, 8об., 9

 

60.        Larousse Grand Dictionnaire; Guerard La France litteraire. Paris,
1834. T.YI. P.68

61.        РГАЛИ. Ф. 172. On. 1.ЕД.59.Л. 1-3

62.        Revue Encyclopedique ou analyse Raisonnee des production les plus
remarcable dans les sciens, les arts industries, la litterature et les beaux-
arts; par une reunion de membres de l’institut, et d’autres hommes de
lettres. — T. XXII. Avr.-juin 1824. P.709-710

63.        Drapeau Blanc. 1824. №150. 30/18 May. Цит. по: Trophimoff A. La
princesse Zeneide Wolkonsky. De la Russie imperiale «a la Rome des
Papes. Rome, 1966. P.66

64.   Le Diable Boiteau, journal des Spectacles, des Moeurs et de la
Litterature. Цит. по:  Trophimoff A.  La princesse Zeneide  Wolkonsky,
P.67

65.        Gazette de France. 1824. №159. 31/19 May

66.        Сын Отечества. 1824. 4.95. №29. C.I 17-135

67.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.66, 67

68.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.38. Л.1

69.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.56(ч.2). Л.17об.; л.29
164

70.    РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.57(ч.1). Л. 1-2 (письмо №18, 16/28
марта 1825г.)                                                  ^

71.           РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.56(ч.2). Л.43,43 об.

72.           Голицын Н.Н. Словарь русских писательниц. СПБ, 1889

73.           Дамский Журнал. №23. 1824. С. 182 — 183

74.           РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр. 56(ч.2). Л.ЗОоб.

 

75.                 РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.56(ч.2). Л.43об.-49об.

76.                 Дамский   Журнал.    1825.   №1.    С.34,    36-39;    Московские
Ведомости.    1824. №100. С.3370—3371

 

77.        Славянская картина пятого века в переводе с французского кн.
П.И.Шаликова.   М., 1825, in 8′ . Экземпляр фундаментальной б-ки
МГУ (шифр 1 R.y./264)

78.        РГАЛИ. Ф. 557 (Шаликов). Оп.1. Ед.хр.6

79.        Декабрист Н.И.Тургенев. Письма к брату С.И.Тургеневу. М.-Л.,
1936

80.        РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.57(ч.2). Л.48 (письмо №28)

81.        И.М.Снегирев и дневник его воспоминаний с 1821 по 1865 год.
СПб, 1871. С. 129

82.        Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева //Старина и новизна. Т. 10. М.,
1905

 

83.        Новейшие стихотворения  Н.Д.Иванчина-Писарева,  собранные
после издания 1819 года, с прибавлением нескольких его сочинений
в прозе. М., 1828

84.        Письма Н.Д.Иванчина-Писарева к И.М.Снегиреву.    СПб, 1902.
С.28

85.        Фридкин В.М. Пропавший дневник Пушкина. М. 1991. Изд.2

86.        ОР РГБ. Ф.41 (Булгаковы). К.66. Ед.хр.25

87.        Письма К.Я.Булгакова к А.Я.Булгакову // Русский Архив. 1903.
Т.2
165

88.         Грот К.Я. Дневник И.И.Козлова. СПб, 1906. С.13-14

89.         Хомутов А.   Письмо П.А.Вяземского в бумагах И.И.Козлова //
Русский Архив, 1886, т. 1, с. 183

90.   РГАЛИ. Ф.250 (Козлов). Оп.1. Ед.хр.34, фр.; ср.: Афанасьев В.В.
Жизнь и лира. Художественно-документальная книга о поэте Иване
Козлове. М., 1977. С. 134

91.   РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.52 (фр.)

92.   Афанасьев В.В. Жизнь и лира. Художественно-документальная
книга о поэте Иване Козлове. М., 1977. С. 135, 185

93.   Утренняя   Заря.   1839.   С. 194;   Сочинения   княгини   Зинаиды
Александровны   Волконской,    урожд.    Белосельской.    Париж    и
Карлсруэ, 1865. С.165; Русский Архив. 1886. T.I. C.197; Козлов И.И.
Избранные стихотворения. М., 1987. С.118, 125; Файнштейн М.Ш.
Писательницы пушкинской поры. Историко-литературные очерки.
Л., 1989. С.71

94.        «Полярная Звезда», издаваемая А.А.Бестужевым и К.Ф.Рылеевым.
М.-Л., 1960. С.741-742; Альбом Северных Муз на 1828 год. С.255;
Русская Старина. 1883. №6. С.61-62 (Материалы «Звездочки»)

95.   Козлов И.И. Собрание стихотворений. СПб, 1855

96.        Переписка А.И.Тургенева и В.А.Жуковского. М., 1904. С.220

97.        Московский Телеграф. 1825. №7. С.255

98.        Дамский Журнал. 1825. №9. С.107

99.    РГАЛИ.   Ф.172.   Оп.1.   Ед.хр.485.   Л.   67-68,   77.      Мемуары
неустановленного автора (художника — автора панорамы Москвы и
рисунков,   сделанных   в   Таганроге   во   время   отправления   тела
Александра I в Москву. 1818-1828 (фр.)). Авторство устанавливается
по письму Волконской  Шаликову, где она     просит объявить о
продаже   литографий,   сделанных   Манцони   с   его   таганрогских
рисунков (РГАЛИ. Ф.557. Оп.1. Ед.хр.6. Л.З)),    и по объявлению о
166

том в «Дамском Журнале» (1826. №7. С.41-43). Записи художника датированы по новому стилю, т.е. панорама города начата им 12/24 апреля, в день приезда в Москву принца Оранского [50, 176]; звездочкой и скобками в тексте обозначен вставной лист оригинала -л.66

100.       ОР РГБ. Ф.41 (Булгаковы). К.66. Ед.хр.25. Л.5, недатиров.

101.       Остафьевский архив кн.Вяземских. СПб, 1909. Т.5. 4.1.

102.       РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.50. Л.1, фр.

103.   Снегирев  И.М.  Дневник:   июнь-декабрь   1825   г.  //  Русская
старина. 1914. №12. С.570

104.        Дамский Журнал. 1825. №23. С.183

105.        Труды Общества Истории и Древностей Российских. М., 1826.
Т.З

106.        ОР РГБ. Ф.226 (Писарев). К.З. Ед.хр.16

 

107.                РГАЛИ.  Ф. 557  (Шаликов).  Оп.1.  Ед.хр.6. Л.7,  недатиров.;
название Песнь о поход** Игоря вписано по-русски.

108.                Дмитриев Л.А.  История  первого  издания  «Слова  о  полку
Игореве». М- Л., 1960. С.269-283 — цит. по: Бочаров И.Н., Глушакова
Ю.П. Салон З.А.Волконской как окно в Европу для Пушкина и его
друзей // Россия и Италия. Встреча культур. Вып 4. М., 2000. С. 121

109. РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.ЗО

ПО. Дамский Журнал. 1825. №23. С.180-182

111.         РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.52, фр.

112.         Дамский Журнал. 1825. №23. С.182

113.         Песков A.M. Летопись жизни и творчества Е.А.Боратынского.
М., 1998. С.171

114.   А.С.Грибоедов  в  воспоминаниях  современников.  М.,   1980.
С.380; то же: Русская Старина. 1888. №12. С.593
167

115.   Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб, 1878 — 1896.
T.VII

116.     Письма    гр.    Ф.В.Растопчина    //    Девятнадцатый    век.
Исторический сборник, изд. П.А.Бартеневым.    М.,    1872. Кн.2.
С.141

117.         Ильин В. Воспоминание о князе А.Н.Волконском // Русский
Архив. 1878. Т.З. С. 1049

118.         ОР РГБ. Ф.222 (Панины). К. 19. Ед.хр.4. Л.2, фр.

119.         Степанов В.П.     М.Н.Макаров // Русские писатели. 1800-1917.
М., 1994. Т.З

120.         Дамский Журнал. №1. С.З; №2. С.49

 

121.                    Волконская    З.А.    Александру    I.    M.,    1826.    Экземпляр
фундаментальной б-ки МГУ (шифр: Редк.11 Sc/ 40)

122.                    РГАЛИ.   Ф.   557   (Шаликов).   Оп.1.   Ед.хр.6.   Л.5-6,   фр.;
выделенные фрагменты написаны по-русски

 

123.      Дамский Журнал. 1825. №23. С.198-199

124.      Дамский Журнал. 1826. №2. С.74-75

125.      Московский Телеграф. 1826. №1.отд. П. С.3-4

126.      Державин Г.Р. Сочинения. Л., 1987. С.207

127.      Дамский Журнал. 1826. №2. С.75-76

128.      Дамский Журнал. 1826. №3. С. 110-111

129.      Дамский Журнал. 1826. №4. С. 163

130.    Ср.,    напр.,   его    четверостишие    на   отъезд   Волконской,
повторяющее    мотивы первых двух посвящений Шаликова (ДЖ
1825. №1. С.З, 36):  Под небом Греции ль чудесой Или в Авзонии прелестной
На свет ты рождена, Россия мать и дочерьми славна. (Альманах «Радуга» на 1830
год. С.242)

131.       Муравьев А.Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871

132.       Русская Старина. 1889. №2. С.320
168

133.         Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб, 1878 — 1896.
T.IX. С. 126

134.         Бабореко А.К. Анна Петровна Бунина // Русские писатели. 1800
— 1917. М., 1989. Т.1

135.         РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.28

136.         Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П.Погодина. СПб, 1889. Т.2

137.   В   царстве  муз.   Московский  литературный   салон   Зинаиды
Волконской. М., 1987

138.        Кайдаш С.Н. «Двойной  венок» Зинаиды Волконской // Кайдаш
С.Н. Очерки о женщинах русской истории. М., 1983. С.85

139.        Русская Старина. 1878. №1. С.139

140.        РГАЛИ.’Ф.557 (Шаликов). Оп.1. Ед.хр.6. Л.3-4 (фр.)

141.        Письма А.Я.Булгакова к К.Я.Булгакову // Русский Архив. 1900.
Т. 3. С.345

142.        Дамский Журнал. 1826. №7. С.41-43

143.        Дамский Журнал. 1826. №8. С.70

 

144.           Общество любителей российской словесности. Сочинения в
прозе и стихах. Ч.VI. Кн.17. С.191-192;   Кн.18. С.289-291

145.           А.И.Кошелев и дневник его воспоминаний. Берлин, 1884. Т.1.
4.2

146.     Песков    A.M.    У    истоков    русского    философствования:
шеллингианские таинства любомудров // Вопросы философии. 1994.
№5

147.         Погодин М.П. В память о кн. В.Ф.Одоевском. Заседание ОЛРС
13 апреля  1869 года. М., 1869. С.52-53. Цит. по:    Литературные
салоны и кружки. Л., 1930. С.141-142

148.         Веневитинов  Д.В.   Полное собрание сочинений. Под ред. и с
прим. Б.В.Смиренского и Д.Д.Благого. М.-Л., 1934. С.351
169

149.    Сакулин   П.Н.   Из   истории   русского   идеализма.   Князь
В.Ф.Одоевский. М., 1913. Т.1.4.1

150.   Веневитинов Д.В. Стихотворения. Проза. Изд.  подготовили
Е.А.Маймин, М.А.Чернышев. М., 1980

151.         Турьян М.А. Странная моя судьба…     М., 1991. С. 102

152.         Веневитинов М.А. К биографии поэта Веневитинова // Русский
Архив. 1885.Т.1.С.120

153.         Письма Н.М.Рожалина // Русский Архив. 1909. №8. С.595

154.         Киреевский И.В. Полное собрание сочинений. СПб, 1911. Т.1.
СИ

155.         Фризман Л.Г. Иван Киреевский и его журнал «Европеец» //
Европеец. М., 1989

156.         Киреевский И.В. Полное собрание сочинений. М., 1861. Т.1.
С.14

157.         Виноградов А.К. Мериме в письмах к Соболевскому. М., 1928

 

158.        Русский Архив. 1874. Т.2. С.223; Виноградов А.К.   Мериме в
письмах к Соболевскому, С.20

159.        РГАЛИ. Ф.236 (Киреевские). Оп.1. Ед.хр.52 (фр.)

160.        Киреевский И.В. О русских писательницах // Киреевский И.В.
Избранные статьи. М., 1984. С. 103

161.        РГАЛИ. Ф.450 (Соболевский). Оп.1. Ед.хр.2. Л.204об.   Опубл.:
НЛО.   №20. С.217 (см. наше примечание к статье И. Канторович).
Продолжение   этого   письма,   о   Пушкине   и   Баратынском,   см.:
Виноградов А.К. Мериме… С. 18; или: Литературное Наследство,
Т.16-18. М., 1934. С.742;   или: Киреевский И.В. Избранные статьи.
М., 1984. С.290

162.        Литературное Наследство. Т.16-18. М., 1934. С.575

163.        Вяземский П.А. «Цыганы». Поэма Пушкина // Вяземский П.А.
Сочинения. В 2-х тт. М., 1982. Т.2. С.112
170

164.       Русский Архив. 1906. №2

165.       Русский Архив. 1909. №8

166.       ОРРГБ. Елаг. К.1.Ед.хр.19.Л.6, 7

167.       РГАЛИ. Ф.450 (Соболевский). Оп.1. Ед.хр.2. Л.246

168.   Павлова К.К. Собрание сочинений. М.,  1915. T.I. C.XI-XII
(вст.ст. В. Брюсова)

169.  Павлова К.К. Полное собрание стихотворений. М.-Л., 1964. С.6
(вст.ст. П.П.Громова)

170.            Мицкевич А.  Собрание  сочинений  (под ред.  М.С.Живова,
М.Ф.Рыльского, Е.Ф.Усиевича). М., 1954. т.5. С.695

171.            Ежедневные записки Маши  Киреевской.  // РГАЛИ.   Ф.236
(Киреевские). Оп.1. Ед.хр. 495

172.            ОР РГБ. Елаг. К.1. Ед.хр.12. Л.38-39об.

173.            ОР РГБ. Елаг. К.1. Ед.хр. 14. Л.17-18об.

174.            ОР РГБ. Елаг. К. 1. Ед.хр. 16. Л.6-7об.

175.            Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П.Погодина. СПб, 1888. Т.1

176.            Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992

177.            Веневитинов Д.В.  Стихотворения.  Вст.  ст.,     ред.   и  прим.
ВЛ.Комаровича. Л., 1940

178.            Дамский Журнал 1826. №8. С.70,71

 

179.               Московский   Телеграф.   1826.  №6.   С.43;   также:   Новейшие
стихотворения Иванчина-Писарева… С.40

180.               ОР РГБ. Ф.41 (Булгаковы). К. 162. Ед.хр. 20

181.               Сочинения   княгини   Зинаиды   Александровны   Волконской,
урожд. Белосельской. Париж и Карлсруе, 1865

182.               Русская Старина. 1881. №9. С. 191

183.  Попова О. История жизни М.Н.Волконской // Звенья № 3-4, М.-
Л., 1934

184.   Дамский Журнал. 1827. №10. С.207
171

185.            Дамский Журнал. 1827. №2. С.77

186.            Московский Телеграф. Ч. X. №13. С.82-83

187.            Белозерская Н.А.  Княгиня  З.А.Волконская  // Исторический
Вестник. 1897. №3. С.957

188.            Пушкин в воспоминаниях современников. М. 1974. Т.2

189.            Архив братьев Тургеневых. Пг., 1921. Вып.6. С.42, 48

 

190.                Эйгес И. Музыка в жизни и творчестве   Пушкина. М., 1937.
С.91

191.                Вяземский П.А.  Из  статьи  «Взгляд  на литературу  нашу  в
десятилетие  после смерти Пушкина»// Пушкин  в воспоминаниях
современников. М. 1974. Т.1. С. 148-149

192.                Шевырев СП. Рассказы о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях
современников. М. 1974. Т.2. С.40

 

193.         Литературное Наследство. Т.58. 1952. С.52

194.         Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. М., 1937, репр. 1996.
Т.13. С.299

195.         Веневитинов М.А. О чтениях Пушкиным «Бориса Годунова» в
1826 г. в Москве . М., 1899. С.24-25

 

196.              Ивинский Д.П. Пушкин и Мицкевич. Материалы к истории
взаимоотношений. М. 1999. С.35

197.              Муравьев А.Н. Таврида. М. 1827. С. 131-132

198.              Вацуро В.Э. Пушкин в  московских литературных кружках
середины     1820-х    годов    (Эпиграмма    на    А.Н.Муравьева)    //
Пушкинская пора. СПб, 2000

199.              Пушкин А.С. Сочинения. Под ред. С.А.Венгерова. T.IV. СПб,   .
1910.C.XXXY

200.     Летопись  жизни   и   творчества   А.С.Пушкина:   1799-1826.
Составитель М.А.Цявловский. Изд. второе, исправл. и дополн. Л.,
1991.С.198
172

201.    Щербакова  Т.   «Среди   рассеянной   Москвы…»//   Советская
Музыка. 1984.№1.С.98

202.            Жихарев СП. Записки современника. М.-Л., 1934. Т.2

203.            Обер Л.Н. Мое знакомство с Пушкиным // Русский    Курьер.
1880. №158. Цит. по: Вересаев В.В. Пушкин в жизни. М., 1984. С.57

204.    Записки   М.Н.Волконской   //   Князь   Сергей    Волконский.
Воспоминания. М., 1994. С.255

205.   Записки гр. М.Д.Бутурлина // Русский Архив. 1897. Т.2. С. 177

206.   Пушкин А.С. Письма. М.-Л., 1928,репр.1989,т. П., с. 60

207.   Дамский Журнал 1927. №7. С.З

208.   Ланда С.С. «Сонеты» Адама Мицкевича // Мицкевич А. Сонеты.
Л., 1976

 

209.       Бэлза   И.   Царица   звуков.   Жизнь   и   творчество   Марии
Шимановской. М., 1989. С.79

210.       Ланда   С.С.   Пушкин   и   Мицкевич   в   воспоминаниях   А.А.
Скальковского // Пушкин и его время. Вып.1. Л., 1962. С.278

 

211.   Мицкевич А. Избранные произведения. Госиздат. М.-Л., 1929.
С.305

212.   Полонский Я.Б. Литературный архив и усадьба кн. Волконской
в Риме. // Временник общества    друзей русской книги.  Вып.4.
Париж, 1938. С. 166

213.         Gomolicki L. Dziennik pobytu A. Mickiewicza w Rosji.  1824-1829.
Warczawa, 1949. С195. Цит. по: Канторович И. Самый нежный звук
Москвы…, С.203

214.         Погодин А.Л. Адам Мицкевич. Его жизнь и творчество. М.,
1912. Т.2. С.29

215.         Дубровский П.П.  А.Мицкевич. Из очерков новейшей польской
литературы. СПб, 1859. С.110
173

216.  Мицкевич А. На греческую комнату в доме княгини Зинаиды
Волконской в Москве.  Перевод Е.Полонской // В царстве муз. М.,
1987. С.25

217.    Сочинения   княгини   Зинаиды   Александровны   Волконской,
урожд. Белосельской. Париж — Карлсруэ, 1865

218.         Волович Н.М. Пушкин и Москва. М., 1994. С.64, 66

219.         Gomolicki L. Dziennik pobytu A. Mickiewicza w Rosji… C.I88
Цит. по: Канторович И. Самый нежный звук Москвы…, С.202

220.         РГАЛИ. Ф.450 (Соболевский). Оп.1. Ед.хр.2. Л.205

221.         Письма С.А.Соболевского к С.П.Шевыреву // Русский Архив.
1906.Т.З. С.569-570

222.         ОР РГБ. Елаг. К.1. Ед.хр.14. Л.17-18об.

223.    Атрибутирован   И.Канторович      по   материалам   архива   в
Гарварде   (Канторович,   С.219);   как   произведение   «неизвестного
автора» хранится в РГАЛИ. Ф.172. Оп.1.Ед.хр.72

224.  Переписка А.Я.Булгакова с К.Я.Булгаковым // Русский Архив.
1901. Т.З

225.’ См. напр.: РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.37

226.    Письма И.П.Оденталя к А.Я.Булгакову   // Русская Старина,
1913. №1. С.183-191 или ОР РГБ. Ф.41 (Булгаковы). К.114. Ед.хр.36

227.             Русская Старина. 1889. №2. С.320

228.             РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.39. Л. 10, фр.

229.             РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.39. Л. 13, фр.

230.    См.   напр.:   Переписка     Гоголя.   М.,   1988.   Т.2.   С.339231.
Теребенина Р.Е. Записки о Пушкине, Гоголе, Глинке, Лермонтове и
других    писателях    в    дневнике    П.Д.    Дурново.    //    Пушкин.
Исследования и материалы. Л., 1978. Т.8
174

Приложение.

Зинаида Волконская в Москве, Летопись

Условные обозначения:

Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева // Старина и новизна. Т. 10. М., 1905 Белозерская —   Княгиня Зинаида Александровна Волконская // Исторический Вестник 1897, №3

Барсуков — Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб, 1889-1892 Булгаков — Письма А.Я.Булгакова к К.Я.Булгакову // Русский Архив 1901 Т.2 Булгаков 1 — Письма А.Я.Булгакова К.Я.Булгакову // Русский Архив 1901 Т.З Вацуро — Вацуро В.Э.  Эпиграмма Пушкина на А.Н.Муравьева // Пушкин: Исследования и материалы. Т.ХШ. М., 1989

Веневитинов 1934 — Веневитинов Д.В. Полное собрание сочинений. Под ред. и с прим. Б.В.Смиренского. Вст.ст. Д.Д.Благого. М.-Л., 1934

Веневитинов 1940 — Веневитинов Д.В. Собрание стихотворений. Вст.ст., ред. и прим. В.Л.Комаровича. Л., 1940

Веневитинов 1960 — Веневитинов Д.В. Полное собрание стихотворений. Вст.ст., подг.текста и прим. Б.В.Неймана. БП (БС). Л., 1960

Веневитинов   1980   —   Веневитинов  Д.В.   Стихотворения.   Проза.   М.,   Лит. Памятники, 1980. Изд.подг. Е.А.Маймин, М.А.Чернышев Виноградов — Виноградов А.К. Мериме в письмах к Соболевскому. М., 1928 Волконская — Сочинения княгини Зинаиды Александровны Волконской, урожд. княжны Белосельской. Париж и Карлсруэ. 1865

В царстве муз. — В царстве муз. Московский литературный салон кн.Зинаиды Волконской. М., 1987. Сост., вст.ст.и прим. Вл.Муравьева Вяземский — Вяземский П.А. Полное собрание соч. СПб, 1878. T.VII-IX Гаррис М.А. Зинаида Волконская и ее время. М., 1916 Грот — Грот К.Я. Дневник И.И.Козлова. СПб, 1906 ДЖ — Дамский Журнал

Иванчин-Писарев — Иванчин-Писарев Н.Д. Новейшие стихотворения Н.Д. Иванчина-Писарева, собранные после издания 1819 года, с прибавлением нескольких сочинений его в прозе. М., 1828

Канторович — Канторович И.Я. «Самый нежный звук Москвы…» // НЛО №20 (1996)

Керасиньская — Керасиньская И. Дневник Елены Шимановской Русско-польские музыкальные связи. М., 1963. Под ред. И.Бэлзы Ланда — Ланда С.С. «Сонеты» Адама Мицкевича // Мицкевич А. Сонеты. Л., 1976

Мос.Вед. — Московские Ведомости MB — Московский Вестник МТ — Московский Телеграф

ОА — Остафьевский Архив кн.Вяземских. СПб, 1899 — 1913. T.I-V. Песков — Песков A.M. Летопись жизни и творчества Е.А.Боратынского. М., 1998

Пушкин в восп.совр. — Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 1,2
175

PC — Русская Старина

PA — Русский Архив

Снегирев — И.М.Снегирев и дневник его воспоминаний с 1821 по 1865 год.

СПб, 1871

СО — Сын Отечества

Теребенина — Теребенина Р.Е. Пушкин и Зинаида Волконская // Русская

литература. 1975. №2

Gomolicki L. — Gomolicki L. Dziennik pobytu A.Mickiewicza w Rosji.   1824-1829.

Warczawa, 1949
176

1824

11/23 октября (?) Приезд Волконской в Москву (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.55. Л.38об. Письмо бар. Андре Мериана Волконской от 4/16 дек. 1824г.)

Октябрь. Волконская пишет письмо Мериану из подмосковного С.Иванькова, принадлежащего А.С.Власову (там же, Л.36)

12/24 ноября — письмо Волконской («сопровождаемое выдержкой из Нестора») Мериану из Иванькова (письмо Мериана Волконской от 16/28 февр. 1825г. РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.56[2]. Л.1)

Декабрь, 7, вечером, в половине седьмого. Концерт в зале Российского Благородного Собрания в пользу «наводненных». Помимо Волконской (исп. Россини, Вебера, Наумана) участвуют гр. Матв.Юр. и Мих.Юр.Виельгорские, Миньято и Екат.П.Риччи, И.И.Геништа, княжна Агр.И.Трубецкая, Н.П.Гедеонова, Ф.И.Бартенева, Е.С.Уварова, Е.П.Озерова, Е.И.Нарышкина, А.А.Алябьев, А.Н.Верстовский и др. Завершен исполнением четверостишия Н.Д.Иванчина-Писарева «Россия! Ты была и жертва, и свидетель…», положенного на музыку Геништою. (Мос.Вед, 1824, №98. 6 дек., анонс; №100. 13 дек.; то же: ДЖ 1825, №1. С.34—39; Булгаков, 90)

Декабрь, 13. Московские Ведомости №100, 1824. С.3370—3371. П.И.Шаликов о концерте 7 декабря; в статье — четверостишие Шаликова «Под небом щастливым Авзонии прелестной…», его первое посвящение Волконской (то же: ДЖ 1825, №1. С.34—39).
177

Декабрь, 18. А.Я.Булгаков описывает брату, как Волконская пела романс «Isolina veluti» и как А.И.Тургенев во время концерта заснул (Булгаков, 93).

Декабрь. «Извещение о Славянской Картине» в Дамском Журнале (№23, С. 182—183): «В следующих книжках Дамского Журнала поместится Славянская Картина пятого века — прекрасная повесть, сочиненная Русскою Дамою на Французском языке и приписываемая в Париже Княгине З.В.»

1824  (конец  года).  Возможное  знакомство  В.Ф.Одоевского  с Волконской. Рядом с его стихотворением в прозе «Смертная песнь», из цикла «Санскритские предания», датированным  1824-м годом, отмечено: «в альбом кн. З.А.Волконской» (Сакулин П.Н. Из истории раннего идеализма. Князь В.Ф.Одоевский. М., 1913. Т.1. 4.1. С.176)

Декабрь. Волконская совершает прогулку по Кремлю (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр. 56[2]. Л.43).
178

1825

Январь, 2. Цензурное разрешение И.М.Снегирева на русский перевод «Славянской Картины пятого века», выполненный П.И.Шаликовым.

Январь, 23. Экземпляр русского перевода Славянской Картины передан в Общество Истории и Древностей Российских председателем его А.А.Писаревым. (Славянская Картина пятого века. М., Унив. Типогр., 1825. С.1, экземпляр фундаментальной библиотеки МГУ (шифр 1 R.y./264), рукой А.А.Писарева)

Январь,    26.            Смерть   А.С.Власова   —       супруга   сестры

З.А.Волконской, Марии-Магдалины Александровны (имение Власовых Ситня соседствует с имением Н.Д.Иванчина-Писарева Рудинки. Иванчин-Писарев Н.Д. Письма к И.М.Снегиреву. СПб, 1902. С.31)

Январь февраль. «Славянская Картина пятого века» опубликована в ДЖ (№1—4), без предисловия сочинительницы и с некоторыми изменениями в примечаниях, с посвящением Волконской («…Пусть языком чужим/ Твой гений нас пленяет:/ Он наш! Он нам родной! Ты наших дщерь небес!/ Их суд решил и произнес:/ Будь славой Севера, отчизны красотою!/ И благодарные, гордимся мы тобою!») (Славянская Картина пятого века, С. V-VII).

Январь(?). Волконская — Шаликову: «Я не хотела вас обеспокоить с моей просьбою, милостивый государь, кн. Петр Иванович, я посылаю своего человека, чтоб узнать только, где она {Славянская Картина — Н.С.] продается и по чему. Очень вас благодарю за присылку экземпляра, и прошу вас дать мне знать, сколько я должна за оный. Билетов я не получила от вас, милостивый
179

государь кн. Петр Иванович. Я буду говорить своим знакомым про перевод ваш, прошу вас принять уверение моей к вам преданности». (РГАЛИ. Ф.557 [Шаликов]. Оп.1. Ед.хр.6. Л. 1—2, рус.яз.)

Февраль, 11. Москву покидают С.И.Тургенев и А.И.Тургенев, в письме к Вяземскому 17 февр. 1825г. из Петербурга «кланявшийся» Волконской.   (Булгаков, С. 80, 81; ОА, Т. П. С. 81, 95, 96)

Февраль, 16. Мериан, у которого Волконская, по всей вероятности, просила совета насчет Русского общества (Societe^ Russe) отвечает ей, что плана пока прислать не может; журнал же «назвал бы Русский Журнал (как и Общество); но полагаю, что придется изготовить его французскую версию. Без этого вы изолируете себя с самого начала. Вот именно, изолируете, или замуруете, что в некотором роде синонимы. В С.П<етербурге> столько людей знает французский, что найти переводчика не должно составить труда и обойдется это гораздо дешевле. Все гравированное послужит равно для обеих тетрадей, поскольку расход решительно не возрастет, а польза будет. Ибо, во-первых, в России большинство, увы, предпочитают французское чтение русскому, а во-вторых, необходимо оттенить этот выход вовне и выставить напоказ кое-что из тех сокровищ, которыми обладаете» (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр. 56[2]. Л. 17 об.)

Февраль. Мериан приготовил для Волконской «заметку о Русском Обществе [Societe Russe], оно будет состоять из двух секций…» ( там же, Л.29)

«…Успокойте меня, я вас умоляю, насчет Ольги. Она [рукопись] должно быть, среди множества пакетов у госпожи княгини Волконской-Репниной. Это сокровище — и я не могу быть спокоен, пока   вы   мне   не   скажете:   она   [снова]   у   меня.   Прислать   эту
180

драгоценнность было величайшим знаком доверия, которое вы могли мне оказать, (там же, Л.35 об.)

Февраль, 21. Мериан — Волконской:

«Я только что велел отправить два пакета, 10 и 11-тый, на адрес г-жи кн.Волконской, урожд. Репниной. В первом (10-м) — мой ответ на ваше письмо, законченное в Декабре в Москве после посещения Кремля. Во втором (11-м) есть пара мыслей насчет Общества и сборника [le Recueil Russe].

«… устроил, чтобы Славянскую картину перевели на немецкий и на английский языки. Ее увидят одновременно на Эльбе и на Темзе» (там же, Л.43,43об.).

Февральмарт. Знакомство Волконской и Дм.Веневитинова, дальнего ее родственника (Веневитинов 1934. С.351)

Март, 5. И.М.Снегирев и Н.Д.Иванчин-Писарев рекомендуют Волконскую в члены Общества Любителей Российской Словесности. (И.М.Снегирев и дневник его воспоминаний 1821 — 1865. СПб, 1871. С. 129)

Март (?). Волконская просит А.Я.Булгакова отправить Александру I письмо (ОР РГБ. Ф.41. К.66. Ед.хр. 25. Л.5)

Апрель, 2. Петербург. Письмо Александра I Волконской: «…радость знать, что вы так близко и что через несколько часов я увижу вас, огромная. Между 5 и 6 часами явлюсь к дверям вашим…» (Шесть писем Императора Александра Iк княгине Зинаиде Александровне Волконской // Сборник российского исторического общества. СПб, 1868. Т.З. С.315)

Апрель, 10. Петербург. А.И.Тургенев — Вяземскому: С.И.Тургенев накануне был у кн. Волконской; она «скоро собирается выехать отсюда», но он не думает, «чтобы дело ее скоро могло кончиться» (ОА, II. С. 122)
181

Апрель, 14. Волконская посещает И.И.Козлова и получает от него в подарок экземпляр первого тиража «Чернеца»), только что принесенный Жуковским (Грот, С. 13)

Апрель, 16. Козлов отправляется «к кн. Белосельской на rendez­vous с кн. Зинаидой Волконской», где «мелодичная Зинаида, романтическая Пери» поет ему «арию из Paresi и романс Isolina veluti, а поэт читает ей «Венецианскую ночь». «Мы вместе пили чай. Затем она отправилась к графине Лебцельтерн, а я пошел к себе с сердцем, наполненным ею. Она обещала мне навсегда нежную дружбу…» (Грот, С. 13-14)

Апрель, 17. А.Я.Булгаков пишет К.Я.Булгакову: уверяют, что М.А.Власовой позволено устроить лотерею коллекции почившего Власова (Булгаков, 178)

Апрель, 18. Из дневника Козлова: «Вечером приехала ко мне кн. Зинаида Волконская с кн. Софьей и ее дочерью Алиной. …Наша привязанность, надеюсь, продолжится всю жизнь…» (Грот, С.13-14)

Конец апреля. Отъезд Волконской и Барбиери из Петербурга. В Москву она везет разрешение на проведение лотереи коллекции А.И.Власова, стихи Козлова «Мне говорят: она поет…» и экземпляр его же «Чернеца». Жуковский — Тургеневу: «…видно мне умереть, не слыхав здесь Зенеиды; разве там из чистилища буду слушать, как она будет петь перед троном Всевышнего, и узнаю ее издали по голосу, который будет прелестнее всех прочих.» (ПерепискаА.И.Тургенева и В.А.Жуковского. М., 1904. С.220)

Апрель. Суждение «Северной пчелы» (№29 1825) по поводу русского перевода «Славянской картины»: «По нашему мнению, надлежало бы в переводе Славянской Картины сколько можно более изгладить черты подлинника, придать ей характер Русский, славянский»,   «не лишнее было бы порыться в старинных книгах и
182

рукописях и поискать приличных слов для выражения предметов отечественных; должно было изгнать из слога флориановскую приторность и манерность, господствующие во всех почти французских сочинениях сего рода; должно было заменить оные простотою, и некоторою грубостью тех веков, кои изображаются в книге», (цит. по: СО 1825, №9)

Апрель. «Этот роман, написанный на Французском языке Княгинею З.А.Волконскою, расхвалили все Парижские журналы. О переводе помещено основательное суждение в №29 Северной пчелы». (МТ 1825. 4.2. №7. С.255)

Конец апреля май. Поездки Волконской по окрестностям Москвы с художником Манцони, приехавшем рисовать панораму Москвы и проживающим в особняке у Волконской по ее приглашению. Поездка в Архангельское к Н.Б.Юсупову (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.485. Л.66-68. «Мемуары неустановленного автора». Авторство устанавливается по письму Волконской Шаликову, где она просит объявить о продаже литографий, сделанных Манцони с его таганрогских рисунков, см.: РГАЛИ. Ф.557.Оп.1.Ед.хр.6.Л.З, и по объявлению в ДЖ 1826 №7. С.41-43)

Май, 2. Вяземский — Тургеневу: «Сегодня музыкальная вечеринка у княгини Зинаиды». (ОА. Т.П. С.120-121)

Май, 7. «Вчера Зинаида не была на бале [по поводу пребывания в Москве принца Оранского]: смерть бедного Лаваля очень ее встревожила». (Булгаков, С. 180)

Май, 26. «Вчера в девятом часу вечера скончался Алексей Михайлович Пушкин <…> В вечеру была музыка у кн. Зинаиды, Барбьери явился оттуда и возвестил весть печальную. Тургенев, Вяземский тотчас туда поехали».   (Булгаков, С. 182)
183

Май, 30. Москва. Микеланджело Барбиери сообщает Н.Д. Иванчину-Писареву: «С делом Власовых решено поездкой госпожи княгини в Петербург. <…> Я видел <…> несчастного Козлова <…>» (фр.) (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С.525)

Май. «Дамский Журнал» №9 в ответ на мнение «Северной Пчелы» о переводе «Славянской Картины» помещает статью за подписью «Ф.Ф.» (Шаликов подчеркивает, что подлиннику «отдается господином рецензентом должная справедливость» (С. 107)): «Имея честь быть заклятым врагом явной, скрытой и прикрытой неправды, я долгом считаю напасть на это злое семя, прозябшее в 29 № Северной Пчелы при извещении о книжке: Славянская Картина». «Общее одобрение Французских журналистов и публики стоит мнения, объявленного одним издателем Русского периодического листка; о Сыне Отечества говорить нечего: это родитель Северной Пчелы <…>», «<…> в первый раз <…> слышу, чтобы сочинение — как сам Рецензент говорит — «принятое с общим одобрением», надобно было гладить до такой степени, чтобы изгладить черты подлинника!.. Напрасно блеснули вы и наслышкою своею о существовании старинных книг и рукописей — здесь это вовсе не кстати!.. Что сказать вам о Флориановской приторности, на которую вы жалуетесь? Одно: вы не знаете, что писатели, которых сочинения принимаются со всеобщим одобрением, наверное, учились больше и лучше вас, и потому проходя Риторику, еще в малолетстве, знали, как и где подражать. Например, вот вы очень не кстати вздумали подражать Автору Яшки повара, Пьянюшкина и многих других басен и сказок, писанных любимым вашим грубым слогом». <…> «Слава Богу! Не все подобны вашему литературному союзу; есть люди, с умом, со вкусом, с познаниями, и вероятно, читая ваши труды,   они согласны будут    воскликнуть:    Господа!
184

Пишите лучше такие повести, какова Славянская Картина! Пишите с такими галлицизмами, какими пишет Князь Шаликов!»

Май. Ответ «Сына Отечества» (1825, №9): «замечания Северной Пчелы написаны были «с величайшей вежливостью и осторожностию» и «везде говорится о Г. Переводчике с уважением; самые даже ошибки, которые можно и должно бы отнести на счет неискусства и неведения, приписаны единственно торопливости. Что бы, кажется, делать после этого? Смолчать, а потом, при новом издании, доказать, что недосмотры первого действительнопроизошли от поспешности. Почтенный Князь П.И.Шаликов, видно, так и хотел поступить, но, на беду его, некто <…> ФФ <…> на скромные, учтивые и слишком снисходительные замечания Северной Пчелы написал <…> антикритику, наполненную неверными ссылками, колкостями, несправедливыми заключениями, и отправил — в Дамский Журнал, а там — ее напечатали. Не понимаем, что принуждает почтенного Издателя Дамского Журнала доводить до такой степени свою уступчивость! Эта Антикритика совершенно уничтожает и малое достоинство перевода Славянской Картины … Мы не требовали, в переводе Славянской Картины, грубости Пьянюшкина <…>, а желали, чтобы слогу придана была некоторая грубость веков Гомера, Оссияна, Баяна. Это было наше мнение. Если оно несправедливо, то можно опровергать оное. Зачем браниться? И вы это позволяете в своем прелестном будуаре? … Заметьте, что никто не обязан писать собственные сочинения, как хотят другие <…>. Но в переводе книги, любопытной и достойной внимания по содержанию, мы обязаны отчетом и публике, и автору, тем более когда автор наш соотечественник, и когда его сочинение, по  предмету  своему,   принадлежит  нашему  отечеству.     Теперь
185

нелегко приняться за другой перевод Славянской Картины, и прекрасная эта повесть потеряна для русской публики».

Май, 30. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Были мы у княгини Зинаиды, которая надобно признаться, очень мила. Собирается ехать завтра в Воронцово и жить там лето, ежели полюбится. Место плоское, было только хорошо отличным содержанием садов и домов; теперь, верно, все это запущено. Однако, ежели решится там жить, съезжу посмотреть. Я чаю, нет и следов нашего Китайского домика, в коем жили мы с покойным батюшкою». (Булгаков, 182)

Лето 1825(7). Письмо Волконской к А.Я.Булгакову, недатированное, с приглашением посетить Воронцово. (ОР РГБ. Ф. 41 [Булгаковых]. Л.5)

Июнь, 10. А.Я.Булгаков описывает брату, как М.С.Воронцов при отъезде из Москвы, отдавая прощальные визиты, заезжал (вместе с Булгаковым) к Волконской (Булгаков, 186).

Июнь, 16. А.Я.Булгаков рассказывает К.Я.Булгакову, как его насмешил Барбиери, на кошачий манер исполнявший у Миньято Риччи арию из «Танкреда» (Булгаков, 186).

Июль, 26. Вяземский из Ревеля, куда он отправился 13 июня, интересуется у В.Ф.Вяземской: «…Видишься ли с Зенеидою и где она, в Москве или в Воронцове?» (ОА, Т.V. 4.1. С.69)

Август, 28. Вяземский из Царского Села В.Ф.Вяземской: «…Окуловой Анетой я очень доволен и в знак благодарности повторяю ей милость, которую оказал ей за ужином у Зенеиды». (OA.T.V.4.1.C.93)

Сентябрь, 10. Волконская из Москвы пишет Иванчину-Писареву по поводу власовских продаж и здесь же благодарит за какие-то стихи, ей им посвященные (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С. 507)
186

Сентябрь, 13. Вяземский из Царского Села «думает пуститься в Москву». (Письма Н.М.Карамзина к А.И.Тургеневу. PC. T.98. №4. С.231)

Сентябрь, 18. А.Я.Булгаков пишет К.Я.Булгакову, как на именинах Веры Федоровны Вяземской, 17 сентября, «подсел к кн. Зинаиде, болтал с нею. Она все подговаривает меня играть с нею комедию <…>» (Булгаков, 211)

Сентябрь, 28. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Княгиня [Вяземская] собирается играть комедию с Зинаидою; только выбрали претрудную пиесу Mariveau. Zenaide brillera aux depens d’eux tous. [Зинаида будет блистать в ущерб всем им <фр.>]» (Булгаков, С. 215)

Октябрь, начало месяца. Прибыл в Москву Е.А.Боратынский. (Песков, С. 163)

Октябрь, 16. Волконская принята в члены общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете: «…предложили в почетные члены графа Ростопчина, кн. Юсупова и княгиню З.А.Волконскую <…>. Согласились и выбрали». «По поручению попечителя Снегирев (секретарь Общества) лично вручил Княгине Волконской диплом на звание почетного члена общества; она его приняла очень ласково, говорила о древностях русских, опеснях и пословицах русских, одним словом, как образованная и светская дама, умела в Снегиреве возбудить самую высшую степень удивления знаниями таких предметов, которые, по ее положению в свете, казалось, ей мало известны». (И.М.Снегирев и дневник его воспоминаний с 1821 по 1865 год. СПб, 1871. С. 129) Снегирев в дневнике записал: Писарев «советывал отвезти мне самому диплом к княгине Волхонской и говорить с нею по-латински». (Снегирев И.М.Дневник: июнь-декабрь 1825 г. // PC. 1914, №12. С.570)
187

Октябрь (?). Волконская — Шаликову, о стихах И.И.Козлова «Плач Ярославны»: «Я прошу вас, любезный князь, прочесть очаровательные стихи, которые посвятил мне и прислал Mr Козлов. Вот что он пишет мне: «Я прошу Князя Шаликова поместить их в своем журнале и поставить ваше имя перед Элегией и мое в конце ее». Это в особенности счастливое подражание одному отрывку поэмы, известной как Пьснь о походя Игоря. — Обещайте мне вернуть эти стихи после того, как вы перепишите их <…>» (РГАЛИ. Ф.557 [Шаликов]. Оп.1. Ед.хр.6. Л.7, фр.)

Ноябрь, 9. Д.В.Веневитинов — Фоме Яковлевичу (Томасу) Эвансу, преподавателю английского языка и виолончелисту: «…только что получил партитуры и имею честь отослать их вам. Княгиня Волконская поручила мне подтвердить свое приглашение вам на завтра к 6 часам. <…>» (Веневитинов 1980. С.359, 553)

Ноябрь, 9. С.Д.Нечаев — А.А.Бестужеву в Петербург:

<…> Я не завидую Париду: На трех богинь взирать он мог;

Одну я видел Зенеиду -И весь Олимп у милых ног!

Ты, верно, угадываешь, о какой Зинаиде идет дело. Это наша Полярная Коринна, к которой определился я в ледяные Освальды <…>. Если решишься напечатать в «Звезде», эти стихи, пожалуйста, попроси, чтобы правописание и пунктуацию оставили, как у меня они значутся <…>. Вяземского в Москве не нашлось: он не возвращался из костромских своих вотчин. Здесь Боратынский, но болен, и я его еще не видал. Впрочем, и сам я недавно воротился из деревни <…>»   (PC 1889, №2. С.320)
188

Ноябрь, 10. Волконская — А.А.Писареву, при уведомлении о получении диплома на звание Почетного Члена Общества Истории и Древностей Российских:

«Никогда не была я равнодушна ко всему, что может способствовать к славе нашего Отечества, что знаменует благоговение к почтенной его древности, что свидетельствует об усердии к его просвещению. Ваше избрание, столько же для меня лестное, сколько с другой стороны незаслуженное и неожиданное -внимание, обращенное Членами Вашего общества на склонность мою к Археологическим Изысканиям, одушевляют меня новою ревностию к полезным занятиям на этом поприще, которое Вы предназначили для благородных своих упражнений. — Примите на себя труд, Милостивый Государь, с изъявлением чувствительной моей благодарности, уверить Почтенное Общество Истории и Древностей Российских в искренней готовности моей оправдать, чем только будет для меня возможно, благосклонное его обо мне мнение.

Позвольте вместе принесть Вам нелестное засвидетельствование совершенного почтения, с коим имею честь быть.

Милостивый Государь!

Вашего Превосходительства покорная ко услугам

Кн. Зенеида Волконская.

(Труды ОИиДР, Т.З. С. 178)

Ноябрь. Д.И.Завалишин привез в Москву полный экземпляр «Горя от ума», списанный им весною 1825 года на квартире Александра Одоевского, «под общую диктовку, с подлинной рукописи Грибоедова»; «стали читать публично в разных местах и прочли между прочим у кн. Зинаиды Александровны   Волконской
189

<…>» (Завалишин Д.И. Воспоминания о Грибоедове. // А.С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980. С. 132)

Ноябрь, 13. Волконская — Н.Д.Иванчину-Писареву: «…умоляю
помочь мне в одном трудном деле. Речь идет о материалах,
касающихся несчастного Власова — нужно сделать о нем сообщение в
обществе древностей и истории. Вкратце поведать о его жизни,
характере, пристрастиях, и обрисовать (sic!) бегло его богатую
коллекцию. Нужно, чтобы это сообщение было ясным, доходчивым;
и оно должно быть сделано на русском языке. Никто не справится с
этим лучше вас. Вы любите искусство, вы большой его знаток, вы
были другом моего шурина. Помогите, во имя нашей дружбы. Кое о
чем можете умолчать, по той причине, что я путешествовала в
течении одиннадцати лет и провела с ним не более нескольких
месяцев. Но вот что необходимо сказать. — Monsieur Власов был
капитаном второго ранга Семеновского гвардейского полка, в
1805 году женился, уже имея некоторую коллекцию, небольшую,
но из избранных эстампов, присовокупленную им к коллекции
моего отца, князя Белосельского, покровителя искусств, который,
если можно так выразиться, и оформил эту связь между двумя
любящими прекрасное. Я приготовила для вас каталог; если он вам
не потребуется, отошлите его мне обратно. Отправьте как можно
раньше      желанное      сообщение   и   верьте   в   мою   к        вам

признательность, милый и любезный поэт. Когда вы приедете, я прочитаю вам восхитительные стихи Козлова. Они вам понравятся: они продиктованы сердцем <…>» (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С.508).

Ноябрь, 19. Вечер у княгини, куда приглашен А.А.Писарев (ОР РГБ. Ф.236 [Писарев]. К.З. Ед.хр.16).
190

Ноябрь, 28. АЛ.Булгаков — К.Я.Булгакову: «24-го был здесь бал у Апраксиной, на оном было неприятное происшествие. У Башилова началась ссора с Влад<имиром> Степ<ановичем>, le fils de maison [сыном хозяйки], и он так стал кричать, что все бросили танцы, чтобы смотреть на это позорище.

Vous etes un marmouset [Вы мальчишка], сказал Башилов, je vois que vous aves besoin d’une bonne lecon et je serai force’ de vous le donner [я вижу, что вы нуждаетесь в хорошем уроке, и я не пожалею сил вам его преподать]. — Avant quevous me le donniez, repond Apraxine, je vous ferai jetter par la fenetre [Прежде, чем вы это сделаете, отвечает Апраксин, я велю вас выставить в окно]. Приходит Ст<епан> Ст<епанович>. Я удивляюсь, Ал<ександр>Ал<ександрович>, что вы в моем доме завели такой шум и выбрали для этого именно 24 Ноября. Votre fils, repond Bacshiloff, est un mal appris, et au contraire vous-meme devriez le mettre li la raison [Ваш сын, отвечает Башилов, плохо воспитан, и это вам следовало бы его образумить]. Княгиня Нат<алья> Ник<олаевна> Голицына дергает Апраксина за мундир: да перестань, полно, уступи; еще услышит мать; а в эту минуту и Катер<ина> Влад<имировна>, услыша шум и брося карты, бежит к Индейским петухам, которые при ней еще более начали горячиться. Является кн.Зинаида и говорит: m-rs, une dispute comme cela devrai finir par le sang; mais fait une belle chose; comme nous sommes au 24, sacrifiez votre ressentiment a notre именинница, buvez du Champagne et embrassez vous, en la felicitant. Nous feron chorus. Zeneide chanta un couplet analogue, et il se trouve que tout cela n’etait qu’une farce concertee d’avance et dont tout le monde a ete la dupe. Mais je vous avoue que je ne trouve pas l’idee trop heureuse, car il у a eu une demi-heure de tres mal passee pour le p*ere,  la mere,  et pour toute la societe
191

[господа, такие споры, как этот, непременно оканчиваются кровью; но можно поступить лучше: сегодня 24-е, посвятите же свои чувства имениннице; выпейте шампанского, обнимитесь и поздравьте ее. Споем хором. Зинаида пропела подходящий случаю куплет, и оказалось, что все это фарс, заготовленный заранее, которым все обманулись. Но я вас уверяю, что не нахожу эту идею удачной из-за получаса, плохо проведенных отцом, матерью и всеми присутствующими.]» (Булгаков, 223)

Ноябрь, 28. Известие о кончине императора распространяется по городу. А.Я.Булгаков «подтвердил известие и добавил, что на почте уже 5 дней знали, что Император опасно болен, но хранили в тайне <…>» (Письма гр. Ф.В.Растопчина //Девятнадцатый век. Исторический сборник, изд. П.А.Бартеневым. М., 1872. Кн.2. С. 141) Флигель-адъютант Императора, кн. Никита Григорьевич Волконский добровольно отправляется в Таганрог «для сопровождения тела Государева. Распорядители печального шествия поручили ему везти императорскую корону, которая каждую ночь ставилась в церкви, у гроба». «Деятельность в военной карьере князя Волконского прекратилась с жизнию его державного командира. Он окончил свою верную службу Александру I, отдавая последний долг останкам Великого Монарха» (Ильин В. Воспоминание о князе А.Н. Волконском // РА 1878, Т.З. С. 1049). Волконская остается в Москве.

Декабрь, 4. Александр Никитич Панин — Виктору Никитичу Панину: «…княгиня Зинаида почти неделю была больна так, что не покидала постели». (ОР РГБ. Ф.222 [Панины]. К. 19. Ед.хр. 4. Л.2,

фр.)

Декабрь, 5. Датский поэт Б.Ингеманн — Волконской:

«Только   сейчас,   госпожа   Княгиня,   изыскал   я   возможность

ответить   на   ваше   многоуважаемое   письмо   от   25   сентября.
192

Расстояние, которое отделяет меня от столицы, — причина задержки, постигшей разъяснения, за которыми, поскольку под рукой у меня таковых не оказалось, я вынужден был обратиться в библиотеки и книжные лавки Копенгагена.

Весьма опасаюсь, что эти разъяснения, которые я в состоянии дать теперь, имеют слишком мало ценности, и, несомненно, ученое сообщество Петербурга, которое включает Ваше Высочество в число своих почетных членов, могло бы, конечно же, ответить лучше, нежели я, на те же вопросы о Варягах. <…>» (РГАЛИ. Ф.172. ОпЛ.Ед.хр. 50)

Декабрь, 12. В Москву прибыл А.Мицкевич (Ланда С.С. «Сонеты» Адама Мицкевича // Мицкевич А. Сонеты. Л., 1976. С.243)

Декабрь, 22. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Вчера с дамою одною, а именно с гр. Риччи был у меня спор. Она называет Милорадовичеву смерть une morte ignominieuse [позорной], et moi, je trouve qu’au contraire c’est une tres-bellemorte pour un militaire en temps de pais. II s’est expose pour la patrie, pour le salut de son souverain et de son pays. Qu’est-ce que peut etre beau ? La mort ignominieuse a ete pour ceux que les canons de la garde ont du mitrailler comme des rebelles [а я нахожу, что напротив, это прекрасная смерть для военного в мирное время. Он рисковал ради отечества, ради того, чтобы приветствовать государя и свою родину. Что может быть лучше? Позорная смерть — у тех, чьи гвардейские пушки вынуждены были стрелять как пушки бунтовщиков]. Бабы мешаются говорить о том, чего не понимают. Такой глупости Зинаида или p-sse Serge [Голицына] верно бы не сказали». (Булгаков, 351)

Декабрь.   В Дамском  Журнале  №23   (С.180-183)  появляются: стихотворение И.И.Козлова «Плач Ярославны. Вольное подражание.
193

(Посвящено ее Сиятельству, Княгине Зенеиде Александровне Волконской)»; стихотворение Шаликова «К княгине Волконской, приславшей мне предыдущие стихи» («Я из рук Твоих, Корина,/ Получил бесценный дар…») и его же «На Избрание Княгини Зенеиды Александровны Волконской в Почетные Члены Исторического Общества» («Блестящих дожили времен…»)
194

1826

14(11?) января. Цензурное разрешение на оду Волконской «Александру I» (M., в типогр. Августа Семена, in 8′, экземпляр фундаментальной б-ки МГУ; дата проставлена чернилами; шифр: Редк.1 lSc/40).

16 января. Волконская — «Его сиятельству Милостивому
Государю Князю Петру Ивановичу Шаликову»: «Я очень Вам
обязана, Князь, и за Журнал, который вы хотели послать мне, и за
стихи, которые посвятили мне в ответ на мой слабый опыт. Он в
вашем распоряжении, если пожелаете напечатать его в вашем
журнале. — Я страшно раздосадована обстоятельствами, которые вот
уже который день лишают меня удовольствия вас видеть, и я
надеюсь, что вы мне его возместите в другой раз. Я видела в
газете, что должны гравировать портрет некой Княгини
Белосельской, Мать Поета, министра, — и полагаю, что под
вашим     покровительством.       —     Поскольку     она         названа

Прекрасная, я предполагаю, что это моя мать, оттого что моя бабушка Белосельская была очень нехороша собой. — Итак, это: Жена Поета, министра. <…> (РГАЛИ. Ф.557 [Шаликов]. Л.5-6, фр.; курсивом выделены цитаты из ДЖ 1825 №23. С. 198-199)

25 января. И.И.Козлов — Волконской: Примите мою благодарность за стихи, полные чувствительности, которые я получил от вас через кн. Белосельскую; они вызвали у меня слезы искренние, и каждое полустишие заключало в себе мысль или, что еще лучше, чувство. <…> Я много о Вас думал все это время, я знаю, какого друга Вы лично потеряли в нем и в какой мере эта утрата Вам тягостна.   <…> Я счастлив  тем,  что  Плач Ярославны
195

доставил Вам удовольствие. Я полн прекрасной Славянской Герцогиней. Вы заслужили это право. Но в чем могу Вас уверить, так это в том, что Вы и представить себе не можете, с каким удовольствием посвящал я Вам эти стихи 11 Октября, в день Ваших именин, и с каким вулканическим пылом сердце мое обращалось к Небесам за Вас, дорогая Княгиня, дружба которой -сокровище, которое у меня есть и которое навсегда останется для меня столь же драгоценным. <…> Жуковский поручил мне сказать Вам, что стихи Ваши доставили ему истинное удовольствие. Стансы, что я Вам посвятил: Мне говорят и т.д., внушенные Изолиной и ставшие моими любимыми, я попрошу отправить в №1 Литературных новостей на этот год. Полярная Звезда не показывается больше, я пошлю Вам Северные Цветы. Кланяйтесь от меня Виелеурскому и княгине Вяземской и передайте кн. Шаликову и в особенности кн. Дадьяну, что я им очень благодарен. <…> (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.52, фр.)

28 января. Волконская присутствует на заседании в ОИиДР, где читают доклады: Иванчин-Писарев о Власове (Иванчин-Писарев, С. 143-150) и М.П.Погодин, «Нечто о роде Великой кн. Ольги», с основным тезисом — кн. Ольга «была Варяжского Норманнского рода, а не Славянского» (Барсуков, Т.Н. С.5)

28    января.    А.Я.Булгаков    —    К.Я.Булгакову:    «У    княгини
[Волконской] читал я    прекрасные    стихи Дмитриева    [М.А.]    на
кончину   Государя покойного. Послал взять,   не дают; говорят, что
переплетают, а так не продают.   Досадно,   хотел к тебе послать,   а
мысли, стихи и чувства преславные!» (Булгаков, 352)

29 января. И.М.Снегирев отметил в дневнике,   как «обедал у
княгини З.А.Волконской со свечами в 5 часов. После обеда она
показала ему древние греческие   и римские монеты, найденные в
196

Воронеже, рисунок топора, найденного в гробнице Шильдерика, похожего на русский топор, также рисунки оружий славянских, сделанные в Париже, по описанию Льва Диакона. Снегирев советовал сравнивать их с оружиями, хранящимися в оружейной Палате». (И.М.Снегирев и дневник его воспоминаний за 1821 — 1865 год. СПб, 1871. С. 129)

31 января. Волконская — гр. Каролине Эглофштейн, в Веймар, для вручения оды «Александру I» великой княгине Марии Павловне: «Если кто-нибудь окажет мне услугу перевести эти стихи об императоре по-французски слово в слово и сделать их благодаря этому известными Гете, я буду этому очень рада. Никто не сделал бы этого лучше вас. Она не достойна, быть может, внимания великого поэта, но чувство, которое царит в них, достойно того, чтоб овладеть им». (Дурылин С.Н. Зинаида Волконская и Гете // Литературное Наследство, т.4-6, М., 1932. С.481, 486, прим. 14)

Январь. В «Дамском Журнале» №1-2 напечатана повесть М.Н.Макарова (М.Мкрвъ) «Филипп Щ*т*нин и Магдалина Т*рн*вская», посвященная «Княгине З.А.Волконской, как любительнице происшествий Отечественных» (№1. С.З)

Январь. В «Дамском Журнале» №2 (С.74-76) напечатаны: «Александру I»; «Княгине Зинаиде Александровне Волконской. На предыдущее Стихотворение», автор — Шаликов, см. 16 января.

Январь. «Пользуясь лестным позволением, спешим украсить листы журнала нашего стихотворением (первым, как сказывают, поэтическим произведением, писанным на родном языке) просвещенной соотечественницы нашей, известной не в одной России дарованиями своими и образованным умом». (МТ, №1. Отд.2. С.3-4)
197

3 февраля. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову, после дежурства при гробе государевом: «Хотя и было объявлено, что собор запрется в 7 часов, и что все устали, быв на воздухе в ожидании от 6 часов утра до 6 вечера, но всю ночь были поклонщики <…>» (Булгаков, 352)

<Ночь с 6 на 7 февраля> Из воспоминаний камер-юнкера М.Дмитриева: «…однажды вошла дама в черном платье под черной вуалью, поклонилась перед гробом и что-то на него положила. Мы посмотрели — венок из незабудок. Это была княгиня Зенеида Александровна Волконская». (Кайдаш С. Сильнее бедствия земного, М., 1983. С. 85)

7 февраля. Похоронное шествие. «Тверская, также, как и Пятницкая, точно была унизана народом, только в окнах был весь beau-monde». (Булгаков, 362-363)

Февраль. Волконская — Мериану: «…Это несчастье огромно, но оно особенно неутешно для тех, которые подобно мне, теряют в нем ангела и покровителя <…>. У меня не хватило силы видеть, когда под окнами проходила эта жуткая процессия. Но я отдала ему последний долг в Коломенском в семи верстах отсюда: там процессия остановилась на всю ночь перед въездом в Москву и там поклонилась я гробу и молилась около него.<…> (Гаррис, С.81-82)

10 февраля. Предложение почетного члена ОЛРС А.А.Писарева: «По важности предмета и по красоте стихов неизлишним почитаю препроводить в Общество Словесности стихотворения Ее Сиятельства княгини Зинаиды Александровны Волконской для прочтения в общем заседании и для помещения в трудах Общества, а достойную стихотворицу, как знаменитую особу, почтить титлом почетного члена Общества». (Сочинения в прозе и стихах. 4.YLКн.17. С.191-192; Кн.18. С.289-291)
198

13/25 февраля. Аполлон Щедрин — брату Сильвестру Щедрину в Италию, из С.-Петербурга: «…Я недавно приехал из Москвы, где прожил около месяца. Москва мне очень понравилась, город самой живописной. Там видел я нашу княгиню Зенеиду Волхонскую, которая мне ужасно не понравилась, и я не решился уже более к ней идти — она хотела было затеить в Москве домашний театр по-старому, да всеобщий траур все расстроил. <…>» (Аполлон Щедрин.Письма в Италию к брату Сильвестру 1825-1830 гг. Составитель, автор редакции текстов, вст.ст. и коммент. М.Ю.Евсевьев. СПб, «Бельведер», 1999)

19 февраля. Волконская избрана почетным членом ОЛРС. (Сочинения в прозе и стихах. 4.YI. Кн. 17. С. 191-192; Кн. 18. С.289-291)

27 февраля. Волконская присутствует на заседании ОЛРС, где, по поручению Общества, действительный член его Ф.Ф.Кокошкин читает оду «Александру I» («первой женщины в звании почетного члена»). Решено поместить это произведение в издании Общества, «Сочинениях в прозе и стихах» (там же).

2 марта. Волконская записывает в альбом Иванчина — Писарева стихи «К музыке» (Vers sur la musique), которые в 1842 будут напечатаны в «Москвитянине», с пояснением Иванчина-Писарева, «Ошибка, лестная для автора»: «Г-жа Сталь хвалилась способностью угадывать имена писателей и поэтов по нескольким строкам их сочинений, еще неизвестных. Ей предложили <…> Sur la musique <.„>. Прочитав два и три раза, она сказала: «Делиль!» Эти стихи, некогда сочиненные Княгиней Зинаидой Александровной Волконской, были вписаны ею в мой альбом <…>». (Москвитянин, 1842. 4.2. №3-4. С. 149-150)
199

3 апреля. «Сегодня <…> у княгини Зенаиды <…> поется кантата ее сочинения, на слова ее же сочинения, и которые я тебе тогда же доставил; сюжет — кончина покойного Государя. Увидим, что такое; она поет сама главный голос, будут хора и пр. Говорят, что соберется более 100 человек». (Булгаков, 370)

Апрель. В «Дамском Журнале» (№6, С.253) опубликована анонимная эпиграмма «Сильная горесть»:

Познав жестокую в любимце сердца трату,

Климена, в горести своей,

Сзывает на вечер премножество гостей

И жалостно… поет кантату.

Апрель. В «Московском Телеграфе» (№6, С.43; см. также Иванчин-Писарев, С.40) опубликовано послание Иванчина-Писарева «К княгине Зенеиде Александровне Волконской, сочинившей печальную Кантату на кончину покойного Государя императора Александра 1-го» («Твой голос, некогда восторгом вдохновенный,/ Златой Авзонии долины оглашал…»)

Апрель-май. В «Дамском Журнале» (№7, С.41-43), по просьбе княгини (РГАЛИ. Ф.557. Оп.1. Ед.хр.6. Л.3-4, фр.) Шаликов помещает анонс о продаже четырех литографированных картин «Г<осподина> Манзони» на сюжет смерти Императора в Таганроге, с подробным описанием каждой.

14/26 апреля. Цензурное разрешение на «Portrait de madame la princesse Zeneide Wolkonsky» (M., 1826), или, в русском переводе, «Узнанная» (М., 1826, в Типографии Императорского Московского Театра). «…Ум и дарования Коринны приобрели ей венец в Капитолии. Северная Коринна наша имеет все право на неувядаемый. <…>»

27 апреля. Волконская отправилась «оценить» пение своей кантаты итальянскими актерами капеллы Перуцци. М.А.Власова   —
200

Иванчину-Писареву: «…Все мы очень переживаем, что работы, за которыми вам необходимо следить, лишают нас удовольствия вас видеть и вы сможете послушать наше с сестрой пение только 19 <…>, мы непременно желаем заслужить ваше одобрение <…>. Приятно, когда <…> истинный ценитель музыки и декламации может чаще их слышать, в особенности, если поют так хорошо, как моя сестра. Она замечательно перевела, по мнению многих, русские слова «Где царь…» на итальянский и отдала их Перуцци, потому что все итальянские актеры должны петь завтра в концерте у Перуцци ее Кантату. Сегодня у них репетиция, и они упросили ее прийти их оценить. Как жаль, что вас не будет здесь завтра, милый и любезный сочинитель <…>» (фр.) (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С.525),

28 апреля. Концерт «у Перуцци». Итальянские «актеры» исполняют кантату Волконской (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С.525).

Последние числа апреля — начало мая. М.А.Власова Иванчину-Писареву: «…Поскольку Maman должна приехать сюда на коронацию, мы переедем наверх, а М-г Барбери украшает наши покои с таким элегантным вкусом, что вы будете удивлены, увидя их по окончанию работ. Сестра передает вам свое почтение, она не пишет, так как ее глаза с некоторых пор воспалены. Мы зовем вас к себе, милый и любезный М-г Писарев, в Москву в четверг 6 Мая в 8 часов послушать кантату сестры в исполнении итальянских актеров в концерте Перуцци в Собрании и 19 будущего месяца (исключая непредвиденные препятствия). Если вы воспользуетесь нашим приглашением, то услышите, как сестра и другие музыканты-любители будут петь Реквием Керубини и Кантату. 19 мая исполнится   полгода,     как  умер  Император  Александр,     и     ей
201

хотелось бы петь в этот день <…> В реквиеме будут петь сестра, Графиня Адель Свечина, Граф Риччи и М-г Барбери. В кантате -сестра, Графиня Окулова, у которой такой красивый, такой трогательный голос. Другая ее кузина — М-lleАннет Окулова, М-11е Салтыкова и я. Из мужчин — Граф Риччи, М-r Барбери, оба Графа Мещерских, М-r Веневитинов, Граф Одоевский и М-г Салтыков. В аккомпанементе обоих музыкальных произведений две виолончели, два альта, контрабас и два охотничьих рожка. — Паини за фортепиано <…> (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С. 525, фр.)

Апрель — май. Репетиции концерта памяти императора. Александр Сергеевич Норова — А.А.Кошелеву: «Вечером поехал к кн.Зинаиде, где были touts les habitues: Свечины, Дюмушель, Веневитиновы — двое, Мещерские, кн. Одоевский, кн. Вл.Голицын, Абрам <Норов> и я; пели беспрестанно Requiem Керубини; была тоска несносная». (А.И.Кошелев и дневник его воспоминаний. М. 1889. Т.1.Ч.2. С.268)

4 мая. Кончина в Белеве супруги Александра I, императрицы Елизаветы Алексеевны.

6 мая, «в восемь часов», и 19 мая. Реквием Керубини и кантата Волконской исполнены сочинительницей, музыкантами-любителями и итальянскими актерами «в концерте Перуцци в Собрании». («19 мая исполнится полгода, как умер Император Александр, и ей хотелось бы петь в этот день <…>» (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С. 525)

8 мая. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Вот тебе стихи, сочиненные княгиней Зенаидою [Уже судьба твоя свершилась…], а Французские, представляющие почти такой же смысл, говорят, Василия Львовича сочинения. Это немного просто для Такого поэта, как он <…>» (Булгаков, 388)
202

Май. Булгаков посылает четверостишие «Уже судьба твоя свершилась…» Жуковскому в Петербург (ОР РГБ. Ф.41 [Булгаковы]. К.162.Ед.хр.2О).

Май. Шаликов исполняет просьбу княгини, которая пишет ему:
«…Вот очень милые стихи, которые, может быть, пожелали бы вы
напечатать. — Я недавно получила их из Парижа. — Прошу вас, не
обозначайте моего имени всеми буквами и отошлите мне их
обратно <…>». (РГАЛИ. ф.557 [Шаликов]. Оп.1. Л.З, фр.). Мадригал
«К К.З.А. В…Й» («Кто в жизни сей всегда покоен,/ Не может счастья
тот ценить…) напечатан, как было обозначено в письме, за подписью
«Г.» и с датой «Париж. 12/24 Июля, 1824», с ремаркой издателя:
«Сообщено тою самою особой, которая получила сии стихи».
Здесь    же     стихотворение     Шаликова(?)     Княгине       Зенеиде

Александровне Волконской (которая пела ею положенные на музыку с хором свое известное стихотворение: АЛЕКСАНДРУ Первому)», с эпиграфом из Делиля: «Les vrais plaisirs sont ceux que Ton doit a soi-meme (Истинные удовольствия те, которыми обязан самому себе)» (ДЖ №8. С.70-71).

Май. В «Дамском Журнале» №9 помещена эпиграмма «Признание», с эпиграфом «Нет прозаического счастья /Для пиитической души. (Князь Вяземский)»:

Поэты-витязи Литтературы нашей! Ваш редкий дар ценить умею и люблю; Но недостойной Муз ценою не куплю —

Другим подобно — ласки вашей!

Июнь. В «Дамском Журнале» №12 (С.232-233) напечатаны стихи «На кончину Императрицы Елизаветы Алексеевны», за подписью «Кн. В-ая», с датой «13 мая, Царское Село», по-видимому, призванные фальсифицировать авторство Волконской. Здесь же надпись    Шаликова(?)      «К         портрету         Княгини     Зенеиды
203

Александровны Волконской (писанному г-м Лагрене): «И красоту, и ум, и гений — все умел/ Изобразить нам Твой Аппел». (С.238)

Конец весны. Рецензия Н.А.Полевого на переиздание «Славянской Картины» (МТ Ч.Х. №13. С.82-83):

«Мы угадывали имя Автора, читая первое издание Славянской картины, вышедшее в Париже, в 1824 году. Всеобщая похвала иностранных критиков давно определила достоинство сего изящного произведения ума пылкого и талантов необыкновенных. Радуемся, что второе издание Славянской картины сделано в Москве: родная России по автору, по предмету своему — она теперь не чужая нам и по месту появления.

Первобытное состояние Российских Славян так мало красок представляет для картины поэтической или прозаической, что доныне почти все опыты поэтов и прозаиков в этой области бывали неудачны. Быт народа дикого, малоизвестного в Истории, о котором несколько слов только передают нам наши летописи, которого поверья едва мелькают во мраке преданий, дает простор изобретательному изображению — правда; но в сем случае, повестьСлавянская сливается с повестью о каждом диком народе. Хотите-ли извлечь отличительныя черты — хотите-ли изобразить нам Славян -где материалы? Их нет!

«Желая показать некоторые любопытные подробности о древних
Славянах» — говорит Сочинительница — «я вздумала соединить в
простом и довольно новом образе, всё, что дошло до нас о
племенах, живущих по берегам Днепра, их занятиях, обычиях,
нравах и богослужении… Мне казалось, что я прибавлю
занимательности картине, представя противоположность нравов,
понятий о вере и чувств, человека, начинающего наслаждаться
благодеяниями     образованности,      уже      знающего        труды,
204

обрабатывание земли, законы чести и благоприличие, с жизнью и грубыми понятиями существа в диком состоянии — плачевном следствии продолжительного унижения — живущего, как растение или зверь, и в котором врожденные добродетели и безсмертная душа, кажется, закрыты грубою корою, уступающей только времени или усиленным могущественным действиям гения просветителя…»

Исполнение этого плана просто и прекрасно. Юный Полянин влюбляется в дикую древлянку и постоянными усилиями любви доводит её до сознания в превосходстве образованности. Многие подробности прелестны; мысли сверкают в простоте описаний; о слоге говорить не нужно: Французы отдали в этом Сочинительнице полную справедливость, а они более нас имели права на решение.

Но сказав, что Славянская картина, как повесть вообще -прекрасна, мы обращаемся к нашему мнению, что не смотря на искуство Автора, неблагодарность предмета заметна очень ясно. При том заметим, что Автор собирает здесь не одни черты, оставшиеся нам в летописях и преданиях наших; но все что после писали Византийцы и Западные Европейцы о Славянах вообще, даже многое, что выдумано об них. Историческая достоверность уничтожает например: богиню Ладу, не может согласиться на устроение истукана реки Днепра, на многое, что не принадлежало Славянам Российским и — отвергает многое из того, что говорит Историограф Карамзин о нравах, обычаях, вере Славян: его ошибка состоит в том, что он не определил: к которому времени относится каждое их собранных им известий о Славянах; не отличил достоверных исторических повествований (на пример Прокопия и Нестора) от рассказов Стриковскаго и других. Таким образом многия подробности Славянской картины прекрасны, но — не верны. Этому сомнению также подвергаются некоторыя из примечаний,
205

находящихся в конце книги, хотя они доказывают обширные сведения Сочинительницы. Чрезвычайно любопытная этимология обратила особенное наше внимание.

Осмелимся ли надеяться, что блестящий успех Славянской картины будет нам ручательством за дальнейшия произведения Сочинительницы в том роде Словесности, какой она избрала? Отечество может представить множество предметов, которыми легко обогатить нашу Словесность. Сами Руские в течение десяти веков, отношение их к Татарам, к Грекам, к Ливонии, к Азии вообще, к народам Скандинавским — сколько богатых материалов при тех обширных сведениях, при том искусстве писать, какие видим мы в   произведениях нашей соотечественницы!»

25 мая. С гвардейскими полками (Булгаков, 388) в Москву прибывает В. Ильин, дальний родственник Волконской и будущий автор воспоминаний о кн. А.Н.Волконском. «Княгиня <…> принимала у себя отборное общество. У нее были вечера, на которые собирались Пушкин, кн. Вяземский, Давыдов, Веневитинов, А.Н.Муравьев, кн. В.Ф.Одоевский. Вечера проходили в чтении и музыке <…>. Во время коронации императора Николая в 1826 году, находясь с эскадроном лейб-гвардии гусарского полка в Москве, я часто посещал эти вечера, но никогда не видел, чтобы там играли в карты. Многие знакомые просили у княгини позволения составить партию виста, но она положительно заявила, что никогда не дозволит, чтобы у нее в доме играли в карты». (Ильин В. Воспоминание о князе А.Н.Волконском // РА 1878. Т.З. С.251)

Июль. Кн. Екатерина Ивановна Трубецкая, урожд. гр. Лаваль, останавливается у Волконской, ожидая разрешения императора для дальнейшего следования в Сибирь. В Москве находится ее отец, в качестве        церемонейместера       обязанный        участвовать        в
206

коронационных торжествах, а также личный библиотекарь Лавалей, Шарль Огюст Воше. (Вайнштейн А.Л., Павлова В.П. Декабристы и салон Лаваль // Литературное наследие декабристов, С. 173)

9 июля. В Петербург на жительство отбывает Владимир Одоевский (Турьян М.А. Странная моя судьба… М., 1991. С. 102)

13 июля. В Петербурге казнь пятерых декабристов и гражданская казнь признанных виновными. Кн. Сергей Григорьевич Волконский лишен титула, состояния, гражданских прав и приговорен к двадцатилетним каторжным работам и пожизненной ссылке.

16 июля. Цензурное разрешение на «Библиографический каталог российским писательницам» С.В.Руссова (СПб, 1826), в котором говорится: «Волконская Княгиня Зенеида Александровна, урожд. княжна Белосельская, член Московского Общества истории и древностей Российских с 1825 года, издала на французском языке собственного ее сочинения книжку под названием: Четыре Новости, Les 4 Novelles, потом сочинение под названием Картина СлавянскаяY столетия напечатанное сперва на французском языке в Париже и на российском 1824г. в Москве». (СП)

16 июля. Булгаков — Булгакову: «Вчера вечером явился ко мне Ваниша [И.И.Воронцов-Дашков]. Поедем гулять на пруды! Поедем… Ему очень понравилась любимая прогулка покойного Государя <…>. Оттуда потащили меня к Зенеиде в Петровское; не очень хотелось, признаться, но как хорошую компанию оставить? Только выходит, что я попал на большую ассамблею. Тут видел я Никиту, Пушкину, урожд.Урусову, пели разную музыку, особенно отличились Риччи с Барбиери в дуэте <…> из Turco in Italia. Вижу двух Измайловских красавцев высоких, подходят ко мне: Вы не узнаете нас? Нет. А это Урусовы,   коим я, кажется, три года назад
207

драл уши еще <…>. Никита все тот же. Говорили мы о его несчастном брате; кажется, должно предпочесть казнь продолжительной поносной жизни. Голицын, офицер гвардейского штаба, сказывал, что все уже кончено <…>. Потоцкий попросил меня составить петицию из тех, кто желает быть на церемонии <…>. Я рассказывал Потоцкому, как иные были пьяны в день печальной церемонии въезда сюда тела покойного Государя, а здесь коронация: от радости еще более перепьются. А я знаю весь здешний народ как свой карман, и насчет всякого скажу ему правду <…>» (Булгаков, 397)

21 июля. Император Николай I прибыл в Москву в Петровский дворец (Барсуков, И, 33).

25         июля.  Торжественный   въезд     в        Москву        Государя.
(Барсуков, II, 33).

26         июля. Петербург. С.Г.Волконский    (вместе с    Трубецким,
Оболенским,    Давыдовым,    Арт.Муравьевым,    бр.Борисовыми    и
Якубовичем)   отправлен    в Сибирь.    (Записки М.Н.Волконской //
Князь С.Г.Волконский. Воспоминания. М. 1994. С. 253)

Июль. «Во время коронации императора Николая 1-го Чаадаев вернулся в Россию и навсегда поселился в Москве <…>» (Барсуков, II, 257)

Начало августа. Кн. Екатерина Трубецкая едет в Сибирь в сопровождении камер-девушки Авдотьи и Шарля-Огюста Воше, библиотекаря Лавалей. (Вайнштейн А.Л., Павлова В.П. Декабристы и салон Лаваль. // Литературное наследие декабристов, С. 175)

3 августа. Вяземский — Вяземской из Ревеля: «Вчера получил я твое письмо от 27го из Москвы. Как же тебе не стыдно, что ты не назначила мне дня вшествия Государя в Москву. По твоему письму думал я, что оно происходило 27го, а теперь узнаю, что 25-го. Также     ничего не говоришь  мне о  восторге,  с  которым  народ
208

встречал Царя. <…> Желал бы знать скорее, когда будет коронация, чтобы приехать к шапошному разбору, а не тогда, когда вы все будете метаться, как угорелые. Я человек не праздничный, да и к тому же это материал для моего биографа: 1 е проезжал в таком-то годе через Ригу и не видел Риги, 2е Был москвичем и не хотел возвратиться в Москву на коронацию». Надобно ведь чем же нибудь запастись для своего бессмертия, если так уж решено, что отбессмертия не уйти». (ОА T.V. 4.1. С. 65-66)

7 августа. Вяземский — Вяземской: «<…> Что делает Зенеида? В попыхах ли или нет?» (ОА T.V. 4.1. С.70)

9 августа. М.М. фон Фок — А.Х.Бенкендорфу: «Между дамами, две самые непримиримые и всегда готовые разрывать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг». (PC 1881, №9. C.I 17)

11 августа. Племянница Волконской, Александра Петровна Волконская (впоследствии Дурново) описывает своей матери, Софье Григорьевне Волконской, новоотделанные комнаты особняка на Тверской: «Вчера утром я в первый раз видела аппартаменты, которые тетушка Зинаида устроила себе наверху в доме Белосельских. Ее столовая зелено-горчичного цвета с акварельными пейзажами и кавказским диваном, подобным таганрогским. Ее салон — цвета мальвы (mauve) с густо-желтыми картинами, мебель <обита> густо-зеленым бархатом. Биллиардная обита старинным дама. Ее кабинет увешан готическими картинами, с маленькими бюстиками наших царей на консолях, прикрепленных к стенам, и <обставлен> аналогичной мебелью. Пол ее салона цвета мальвы покрашен   в  белый   и   черный   цвета  и   превосходно  имитирует
209

мозаику. Я не могу тебе передать, насколько все это красиво и в хорошем вкусе». (Теребенина, С. 142; Желвакова И. Улица Горького, 14. М., 1987. С. 118)

28 августа. Волконская приглашает А.Я.Булгакова и находящегося в Москве на коронации К.Я.Булгакова посетить с нею подмосковную кн. П.М.Волконского, Суханово, где в то время находится и его владелец (ОР РГБ. Ф.41 [Булгаковы]. К.66. Ед.хр.25. Л.1)

Лето 1826. Из воспоминаний актрисы П.И.Орловой-Савиной (1815 — 1900): «Бывало, <…> нас [воспитанниц московского театрального училища] возили в Суханово, я упоминала, что это превосходное имение кн. Зинаиды Волконской, умнейшей, высокообразованной, добрейшей женщины!.. Эти последние ее качества я узнала уже впоследствии, когда много о ней читала, и радовалась, вспоминая, что такое прекрасное существо ласкало, целовало меня и даже ночью, во время фейерверка, прикрыла своей шалью. Тут кстати упомянуть, что нас в Суханове водили смотреть дворец — нарочно выстроенный и приготовленный для жительства императрицы Елизаветы Алекс<еевны> после смерти Ал<ександра> Павл<овича>. Дворец был выстроен по плану таганрогского, где скончался Алек<сандр> I, и все его вещи были перевезены сюда и положены точно так, как остались по его праведной кончине. Известно, что ее вел<ичество> пожелала окончить дни свои в Суханове, но Господь судил умереть ей на дороге, в Белеве. Можно поэтому судить, какая дивная женщина была кн.Волконская, когда святая Ел.Алекс. любила ее». (Орлова-Савина П.И. Автобиография. М., 1994. С. 105)

1 сентября. Придворный маскарад в Императорском Театре, на котором побывали С.А.Соболевский, М.П.Погодин и, может быть,
210

Веневитиновы. Погодин ужинал и ночевал у Веневитинова, который до третьего часа ночи рассказывал ему о Волконской. (Барсуков, II, 284)

Начало сентября. В Москве появляется А.Н.Муравьев (Вацуро, 227-228)

Ок.7 сентября («накануне рождества Богородицы»). Обед у Погодина, «на котором присутствовали Шевырев, Оболенский, Погодин и «отчасти» Веневитинов. Рассуждали об издании Гермеса». (Барсуков, II, 38)

8 сентября. Вяземский — Вяземской из Петербурга: «К<нягиня> София Волконская, сказывают, не на шутку больна; увижу ее сегодня. Ей советуют тотчас ехать за границу, но движения кареты ей вынести нельзя, а морем становится поздно. Муж ее теперь главный по придворной части: должно его просить о Четверт<инском>; также под его ведомством и удельные имения, куда хотели купить деревню к<нязя> Федора. Постарайся через к<нягиню> Зенеиду устроить их дела». (ОА Т.V. 4.1. С. 91)

8 сентября. В Москве Пушкин.

20е числа сентября. По свидетельству В.Ф.Вяземской, Вяземский возвратился в Москву «к последним праздникам коронации», по-видимому, около 20 сентября. (Теребенина, 137)

24 сентября. Погодин записывает в дневнике: «К Веневитиновым. Рассказ<ывали?> о Пушкине у Волхонских.<…>» (А.С.Пушкин в воспоминаниях современников, М. 1974. Т.2. С. 12) По предположению Теребениной, в этот день Волконская пела перед Пушкиным романс «Погасло дневное светило…» (Теребенина, 137) -эпизод, описанный Вяземским в «Записной книжке»: «В Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всехзамечательных и отборных личностей современного общества. Тут
211

соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты и художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда, опере Россини. Помнится и слышится еще, как она, в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним, пропела элегию его, положенную на музыку

Геништою:

Погасло дневное светило, На море синее вечерний пал туман.

Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала в лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был несомненное выражение внутреннего смущения, радости, досады, всякого пострясающего ощущения. Нечего и говорить, что Мицкевич, с самого приезда в Москву, был усердным посетителем и в числе любимейших и почтеннейших гостей в доме княгини Волконской». (Вяземский, Т.VII. С.329)

Конец сентября — октябрь. Волконская — Вяземскому: «Дорогой князь, приходите в воскресенье обедать ко мне, непременно; я кое-что прочту, что вам, надеюсь, понравится. — Если мотылек Пушкин уловим, приведите его ко мне. Быть может, он думает, что найдет у меня многочисленное общество, как в последний раз, когда он был. Он ошибается, скажите ему это, и приведите его обедать. То, что я
212

буду читать, ему тоже понравится…» (Литературное наследство, т.58, 1952. С.52)

Из воспоминаний Л.Н.Обера: «Встречался я с Пушкиным довольно часто в салонах княгини Зинаиды Волконской. На этих вечерах любимою забавою молодежи была игра в шарады. Однажды Пушкин придумал слово; для второй части его нужно было представить переход евреев через Аравийскую пустыню. Пушкин взял себе красную шаль княгини и сказал нам, что он будет изображать «скалу в пустыне». Мы все были в недоумении от такого выбора: живой, остроумный Пушкин захотел вдруг изображать неподвижный, неодушевленный предмет. Пушкин взобрался на стол и покрылся шалью. Все зрители уселись, действие началось. Я играл Моисея. Когда я, по уговору, прикоснулся жезлом (роль жезла играл веер княгини) к скале, Пушкин вдруг высунул из под шали горлышко бутылки и струя воды с шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот и зрителей, и действующих лиц. Пушкин соскочил быстро со стола, очутился в минуту возле княгини, а она, улыбаясь, взяла Пушкина за ухо и сказала: «Mauvais sujet que vous e\ez, Alexandra, d’avoir represente* de la sorte le rocher!» («Этакий вы плутишка, Александр, как вы изобразили скалу!) (Обер Л.Н. Мое знакомство с Пушкиным // Русский Курьер, 1880, №158, цит. по: Вересаев В.В. Пушкин в жизни. М., 1984. С.57)

30 сентября. Отъезд Государя из Москвы.

Сентябрь. После коронационных торжеств в Петербург на службу отправляется Кошелев. (Записки Кошелева. Берлин. 1884. С. 19)

11 октября. На именинах Волконской разыгрывается французский водевиль Дм. Веневитинова «Fete impromptu» («Нежданный праздник»),       открывающийся четверостишием: «Да,
213

да, я пленился тобой, прекрасная Лаура…»   (Веневитинов 1980, С. 225; ср.: Веневитинов 1940. С. 117)

12 октября. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Вчера была именинница княгиня Зенеида. В вечеру были у нее музыка и разные сюрпризы, [далее — фр.] Живая шарада была очень хороша. Взяли слово accord. Для первой части разыграна была на маленьком театре сцена из «Fanatico per la musica», Барбиери и младшая Салтыкова. Барбиери изо всех сил упирал на пассаж «un gergeggio sopra Г «а, чуть что не кричал ослом, это было очень смешно. После этого возвратились в салон, чтобы музицировать, княгиня пела дуэты с Риччи и m-lle Акулова с Шором. Затем была вторая часть; предупреждают, что нужно будет слушать, а не смотреть: это оказался хор охотников из Freyschutz, где много было охотничьих рожков. Третьей частью, для целого, и словом шарады показана была очень милая пьеса. Один поэт (Веневитинов) занят стихами. Приходит малютка Александр. «Вместо того, чтобы писать ваши стихи, помогли бы лучше устроить сюрприз maman, ведь у нее именины, — говорит Александр. Вот поэт воодушевляется; приходит музыкант (один молодой англичанин, которого примешь скорее за француза). Александр и ему предлагает то же, тот соглашается;между поэтом и музыкантом завязывается дискуссия, как поздравлять княгиню — стихами или пением. Приходит художник (Мещерский) и заявляет, что княгине надо преподнести картину. Все трое спорят. Является танцмейстер (младший Платон Мещерский) и требует, чтобы это был балет. Шум невыносимый. Появляются трое девиц Акуловых и m-lle Салтыкова. Решают было кидать жребий, кто прав, но оказывается, что все четыре дамы разделились во мнении; что делать? Предоставляют решать вопрос Александру,   который   говорит,   что   поэт   напишет   для   maman
214

куплеты, музыкант положит их на музыку, все вместе их споют, танцмейстер расставит участников группами и покажет им движения, а художник нарисует с этой сцены картину и преподнесет ее княгине. Каждый обращается к княгине с куплетом на мотив: «Je t’aime tant» [первая строка стихотворения Фабра д’Эглантина «Песня», переведенного В.А. Жуковским («Мой друг-хранитель, ангел мой…»)// Керн А.П. Воспоминания. М. 1987. С.404], а потом поют хором. Это одна из счастливейших пьес на случай, какую я когда-либо видел; она была разыграна замечательно, написана умно и с чувством, и по возможности смешно. Молодые люди — один лучше другого. Пьеса младшего (старшего? — Н.С.) Веневитинова, а стихи — младшего Дьякова, [далее — рус] Да хоть бы Лагарпу так сочинить <…>. Мещерские, особливо Платон, играли бесподобно <…>. Не знаю, было ли что еще у Зинаиды, а слово шарады а-cor угадал я первый; ибо этот азъ, а, очень всех сбивал. Были тут князь П<етр> М<ихайлович>, старик Юсупов и короткие знакомые, человек всех с 60, ибо комнаты тесны у княгини, как ты знаешь <…>» (Булгаков, 405)

12 октября. Чтение Пушкиным «Бориса Годунова»; Волконская, по свидетельству Соболевского, среди слушателей. Из письма С.А.Соболевского М.П.Погодину (1864): «Первое чтение «Бориса» было на Молчановке; на нем присутствовали: Чаадаев, М.Ю.Виельгорский, Дмитрий Веневитинов, Иван Киреевский, Вяземский и Баратынский наверное. Были ли Вы и Шевырев, не помню, а кажется, что были. К концу этого чтения со мной сделался сильный припадок лихорадки, так что я до окончания ушел слечь в постель и был с неделю болен, почему и не присутствовал на втором чтении     «Бориса»,  имевшемся  у  Веневитиновых  в  присутствии
215

княгини    Зинаиды        Волконской    и    иных».    (А.С.Пушкин    в воспоминаниях современников, М., 1974. Т.2. С.373)

24 октября. Основание журнала «Московский Вестник» и обед московских литераторов в честь события в доме Хомякова на Кузнецком мосту. Присутствуют: Пушкин, Мицкевич, Баратынский, Веневитиновы, Хомяковы, Киреевские, Шевырев, Титов, Мальцов, Рожалин, Раич, Рихтер, Оболенский, Соболевский, Погодин. (Барсуков, II, С. 48).

Вечером этого дня Мицкевич и Пушкин были у Волконской. (Гаррис, С.25). Информация ничем не подтверждена.

29 октября. Волконская — Пушкину, при отъезде его в Михайловское, с приложением своей книги-либретто «Giovanna d’Arco» и собственного литографированного портрета в образе Джиованны: «Вот уже несколько дней, как я отложила для вас эту пару строк, любезный Пушкин…» (Пушкин А.С. Полное собр.соч. М., 1937. Репринт 1996. Т.13. С.299)

Октябрь. Полковник Бибиков — Бенкендорфу: «Я слежу за сочинителем Пушкиным, насколько это возможно. Дома, которые он наиболее часто посещает, суть дома княгини Зинаиды Волконской, князя Вяземского, поэта, бывшего министра Дмитриева и прокурора Жихарева. Разговоры там вращаются по большей части на литературе». (Модзалевский Б.Л. Пушкин в донесениях агентов тайного надзора // Былое, 1918. Кн.1. С. 119)

Конец октября (начало ноября?) В доме у Волконской проездом в Петербург останавливается возвращающийся из Сибири библиотекарь Лавалей, Шарль Огюст Воше. (Веневитинов М.А. К биографии поэта Веневитинова // РА 1885. Т.1. С. 120; ср.: Вайнштейн А.Л., Павлова В.П. Декабристы и салон Лаваль. С. 177) 1 или 2 ноября. Пушкин покидает Москву.
216

Ок. 2 ноября. Почти одновременно с Пушкиным из Москвы выезжает Веневитинов, с Воше (по просьбе Волконской, дабы обеспечить Воше в достаточной степени благонамеренных попутчиков) и Ф.С.Хомяковым (Барсуков, II, С.55). Перед отъездом кн. Зинаида дарит ему геркуланумский перстень. Веневитинов -брату Алексею, 20 ноября 1826: «Москву оставил я, как шальной, -не знаю, как не сошел с ума».   (Веневитинов 1980, С.369)

10  ноября. Веневитинов в Петербурге. (Веневитинов 1980, С.
362)

11    ноября    из    Петербурга    Веневитинов    —    сестре    Софье
Веневитиновой: «<…> я никого не забываю.  Передайте кн. Зинаиде,
что   я с нетерпением ожидаю копии псалмов Марчелло.   Надеюсь,
что   она   пришлет   мне   некоторые      из      них      с   Александром
М<ещерским>. <…>» (Веневитинов 1980, С. 364)

18 ноября из Петербурга Веневитинов — Софье Веневитиновой: «…Что происходит на вечерах у кн. Зинаиды? Поют ли там, танцуют ли? Мне хочется знать обо всем. <…>» (Веневитинов 1980, С.366)

Ноябрь декабрь. Веневитиновым создано стихотворение «Италия», посвященное Волконской (Веневитинов 1960)

Ноябрь — первая половина января 1827. Веневитинов создает стихотворение «К моему перстню», посвященное Волконской (Веневитинов 1980, С. 482).

3 декабря. День рождения Волконской. Сохранилось поэтическое поздравление на итальянском языке, сочиненное Феликсом Валерио, преподавателем итальянского языка и составителем итальянской грамматики (М., 1822); текст стихотворения: РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.70; о Валерио см.: О А Т.П. С.259, 262, 300;    Булгаков, С.538; Керасиньская, С.83-118).
217

Может быть, посетил Волконскую в этот день  и Н.М.Рожалин (Веневитинов 1980, С.374-375; но ср. здесь же, С.570).

14  декабря из Петербурга Веневитинов — С.А.Соболевскому:
«…Сестра  на тебя  жалуется.  Ты  споришь  против  нее  и  против
к<нягини> Вол<конской> о стихах Муравьева.   Она прислала мне
эти стихи,   и я хотел,   чтобы   они   были хороши для того,   чтобы
побранить тебя. <…>»   (Веневитинов 1980, С. 372)

15 декабря. Концерт в театральной зале Волконской.

«О Концерте у Княгини Зенеиды Александровны Волконской. Наименовав хозяйку концерта, мы приготовляем читателей к тому, чего передать словами невозможно, о чем даже невозможно составить себе какую-либо теорию чувств, не изведанных опытом; скажем более: даже слышавши Ангелику Каталани и Княгиню Зенеиду Александровну, все еще, с помощью одного только воображения, одной только памяти не возобновишь в душе и сердце впечатлений, произведенных сими несравненными Певицами: надобно слышать их! Так неопределенны сии впечатления; так теряетесь вы по воле их в беспредельности бытия умственного; так эфирна сия новая жизнь души и сердца! — Но иначе и невозможно! Мы бываем только гостями в духовном мире: там остаются и полученные нами впечатления, или мы выносим их на самое непродолжительное время, которое, в мире вещественном, владычествует над нами по своим законам — до тех пор, пока не уступит нас… вечности, где царствует  гармония всеобъемлющая.

И так мы по необходимости ограничились немногими словами, говоря о сем блистательном концерте, бывшем 15го минувшего Декабря.

Вот его программа:
218

Prima parte.

Introduzione dell’Opera Gli Orazzi e

Curiazzi (di Cimarosa); Preghiera del

Maometto (di Rossini); Duetto della Se-

miramidc (di Rossini);   Variazioni sul

violoncello   (del Conte Vieleoursky);

Aria della Donna del Lago (di Rossini);

Final dell’Opera della Cammilla (di Раёг).

Seconda parte.

Coro del Maometto (di Vinter); Aria della Cennerentola (di Rossini); introdu­zione dell’ Aureliano in Palmira (di Rossini); Duetto della Polpetta (di Coc-cia); Aria dell’ Eufemiro di Messina (di Carafa).

Все арии, петые Княгинею Зенеидою Александровною, все
дуэты, петые сею же повсеместною Прима-Донною с Графиней
Ричи и Графом Ричи; ария, петая сим последним, и дуэт, петый им
же с г-м Барбери, пленяли, восхищали, удивляли и счастливили
многочисленных слушателей (ибо каждый судит о чувствах другого
по своим чувствам). Присоедините к сей гармонической
очаровательности еще другие прекрасные голоса — например девиц
Окуловой и Салтыковой, Графа Вьельгорского, который разделял
внимание слушателей между неизъяснимою прелестью игры своей
на     виолончели     и     приятною     величественностью      пения,

свойственною превосходному басу.

Хоры составлялись из мужчин-любителей и дам-певиц. В оркестре играл на скрыпке также известный любитель, И.А.Нарышкин.

Концерт давался на сцене комнатного театра, чрезвычайно красивого, и тем был еще блистательнее. Глаза мои несколько раз подчеркивали на фронтоне театра следующую справедливую надпись: Ridendo dicere verum; а по бокам с одной стороны: Moliere, с другой: Cimarosa.
219

Сей способ сказывать истину и сие сближение имен, столь различными путями прославившихся, занимали мысли мои в промежутках моего гармонического существования.

К.Ш. (ДЖ 1827. 4.17. №1. С.45-48)

16 декабря. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Вчера был концерт у Зенеиды. Очень было много и долго продолжалось. Театр был славно устроен в большой зале, и пели на сцене <…>; выбор был по моему вкусу, на это мастер был Вьельгорский, выбирал все шедевры музыкальные. Брат его играл так, что всех в восхищение привел, [далее фр.] а это моя любимая тема с вариациями, его брата сочинения, которая у всех на устах и о которой обычно все жалеют, если ее нет [в программе]. Дуэт Аурелиано был хорошо исполнен, только Риччи, по обыкновению своему, слишком кричал. Не знаю, что на него нашло, но в арии Дандини, из Ченерентолы, он начал аллегро ma alpi della nostra comedia в другой тональности; он принужден был остановиться и начать снова; это его немного смутило, хотя он хотел приписать ошибку оркестру. Но в дуэте de la pulpetta с Барбиери он был очень мил, и заставили повторить. Таким образом вечер прошел очень приятно. Оркестр был плох, но ведь составлен из любителей; были Ив<ан> А<лександрович> Нарышкин, камергер Веревкин. [далее рус] Жаль, что не было Ив.Ал.Рушковского». (Булгаков, 432)

16 декабря из Петербурга Веневитинов — Софье Веневитиновой: «…Пушкин должен быть в Москве, передайте ему мой дружеский привет. Благодарю вас за оказанное мне доверие, за выбор судьею в вашем литературном споре с Соболевским; если бы вы не прислали мне  стихов, я принял бы вашу сторону. Л.В.Герпер несколько дней
220

тому назад провел у нас вечер и прочел мне довольно хорошие стихи Муравьева, в которых имеются красивые мысли. Скажите это кн<ягине> Зинаиде: я вижу, что она интересуется успехами Муравьева. К сожалению, я не могу его похвалить за все, что мне известно. Благодарю вас за подробное описание празднества Зго числа. В этом отношении помогло мне и письмо Рожалина. <…>» (Веневитинов 1980, С. 374-375)

Речь в письме идет, вероятно, о стихотворении А.Н.Муравьева «Певец и Ольга», посвященном Волконской, из его сборника «Таврида» (М., 1827. С. 131-132)

19 декабря. В Москве Пушкин.

21 декабря. М.Н.Волконская получила утвердительный ответ императора на свое прошение об отъезде (Записки М.Н. Волконской // Князь С.Г.Волконский. Воспоминания. М. 1994. С.253) Супруг Зинаиды Александровны, Никита Григорьевич Волконский (брат С.Г.Волконского), не желая скомпрометировать себя, «приветствует» Марию Николаевну «без словесного обращения». (Попова О. История жизни М.Н.Волконской // Звенья № 3 — 4, М. — Л. 1934. С.23)

26 декабря. Проводы в Сибирь Марии Николаевны Волконской. Из записок М.Н.Волконской: «В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской <…>; она меня приняла с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда; окружила меня вниманием и заботами, полная любви и сострадания ко мне. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, бывших тогда в Москве, и несколько талантливых девиц московского общества. Ябыла в восторге от чудного итальянского пения, а мысль, что я слышу его в последний раз, еще усиливала мой восторг. В дороге я простудилась и совершенно потеряла голос, а пели именно те вещи, которые я лучше всего знала;  меня мучила невозможность принять
221

участие в пении. Я говорила им: «Еще, еще, подумайте, ведь я никогда больше не услышу музыки». Тут был и Пушкин <…>», «он хотел мне поручить свое послание <…> для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александре Муравьевой». «Пушкин мне говорил: «Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках <…>» (Записки М.Н.Волконской// Князь Сергей Волконский. С. 254-257)

27 декабря. Из дневника Алексея Веневитинова: «Вчера провел я вечер, незабвенный для меня. Я видел во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марию Волконскую <…>, которая бго января <…> отправляется в путь <…> Она нехороша собой, но глаза её чрезвычайно много выражают. Третьего дня ей минуло двадцать лет <…> Она теперь будет жить в мире, созданном ею собою. В вдохновении своем, она сама избрала свою судьбу и без страха глядит в будущее.

Она чрезвычайно любит музыку. Музыка одна только и может согласоваться с ее чувствами в теперешнем ее положении <…>, что же согласнее музыки может раздаваться в душе нашей, тогда как все струны нашего сердца растроганы <…> и сливаются в один вечный звук печали? Она, в продолжении целого вечера, все слушала, как пели и когда один отрывок был отпет, то она просила другого. До двенадцати часов ночи она не входила в гостиную, потому что у К.З. много было, но сидела в другой комнате за дверью, куда к ней безпрестанно ходила хозяйка, думая о ней только и стараясь всячески ей угодить. Отрывок из «Agnes» del Maestro Раег был пресечен в самом том месте, где несчастная дочь умоляет еще несчастнейшего родителя о прощении своем. Невольное сближение злосчастия Агнесы или отца ее с настоящим положением невидимо
222

присутствующей родственницы своей отняло голос и силу у К.З., а бедная сестра ее по сердцу принуждена была выдти, ибо залилась слезами и не хотела, чтобы это приметили в другой комнате: ибо в таком случае все бы ее окружили, а она страшится, чуждается света, и это понятно. Остаток вечера был печален. Легкомысленным, без сомнения, показался он скучным, как как ни старались прерывать глубокое, мрачное молчание, некоторыми шутливыми дуэтами. Но человек с чувством, который хоть изредка уже привык обращаться на самого себя <…>, необходимо должен был думать, много думать <…> Когда все разъехались и осталось только очень мало самых близких и вхожих к К.З., она вошла сперва в гостиную, села в угол, все слушала музыку, которая для нее не переставала, восхищалась ею, потом робко приблизилась к клавикордам, смела уже глядеть на тех, которые возле них стояли, села на диван, говорила тихим голосом очень мало, изредка улыбалась; иногда облако воспоминаний и ожиданий затмевало её глаза, но она обеими руками закрывала тогда свое лицо и старалась победить свое чувство. Она всех просила ей спеть что-нибудь простодушно, уверяя, что память этого участия, которое принимают в ее положении, облегчит ей трудный путь в Сибирь. И до меня очередь дошла. Я петь не умею, но отказать ей не смел и кой-как проворчал ей дуэт из «Дон-Жуана». Одному петь у меня тогда бы голоса недостало. Она меня благодарила, как и всех, видно, что это не из приличия, потому что она не тратила много слов, но каждое слово было похоже на нее самое, согласовалось с выражением её лица. Для нее велели изготовить ужин: ибо становилось уже очень поздно и приметно было, что она устала, хотя она сама в этом не сознавалась. Во время ужина она не плакала, не рыдала, но старалась нас всех развлечь от себя, говоря вообще очень мало, но
223

говоря о предметах посторонних. Когда встали из-за стола, она тотчас пошла в свою комнату. И мы уехали уже после 2-х часов. Я возвратился домой с душою полною и никогда не забуду этого вечера. В этой женщине изредка и невольно вырываются слова, означающие досаду. Говорили о концерте, данном в пользу Семенова для освобождения его и сказали, что зачинщики сего благодеяния претерпели некоторого рода неприятности за то. Она тотчас с жаром приметила: «On a trouve que c’etait trop liberal». (Веневитинов А.В. Вечер у кн.Волконской // Русская Старина, 1875. Т.1.№4.С.822-824)

Зинаида   Волконская   —   Марии   Волконской:      «О   ты,

пришедшая отдохнуть в моем жилище! Ты, которую я знала в течение только трех дней и назвала своим другом! <…> (В царстве муз, С. 35)

27 декабря. М.Н.Волконская выезжает из Москвы (Письма кн. М.Н.Волконской из Сибири, 1827-1831 // Русские Пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы. Сост. М. Гершензон. Т.1. М., 1915. С.1). Кн. Зинаида втайне отправляет с ней клавикорды (Попова О. История жизни М.Н.Волконской // Звенья, №3-4, М.-Л., 1934. С. 71).

Декабрь 1826 — январь 1827. Петербург. Веневитинов создает «К моей богине». «Эта пьеса очень несовершенна, я это чувствую сам; но это — одно из произведений, к которым не прикасаются дважды. Оно посвящено моему божеству, и это посвящение — не только поэтическое. Разум имеет своего бога, которого ищет, которого находит и которым восхищается; почему сердцу не иметь своей религии?» Мотив самоубийства, прослеживающийся встихотворении, связывает его с «Кинжалом» и   «К моему перстню».
224

Это позволяет предположительно датировать его декабрем — январем 1827. (Веневитинов 1980; 69-71, 492)

После 2 декабря. Издана на польском языке книга сонетов Адама Мицкевича (Ланда, С. 282-283)

1826. «Польская переделка» повести «Славянская картина», под названием «Ladovid i Miliada, czyli poczatek Kijowa. Obraz Siowian piatego wieku». Warszawa, 1826. (Голицын Н.Н. Словарь русских писательниц. СПб, 1889)
225

1827

3 января. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Вчера кн. Зенаида забавляла своего сыночка. Много было смеху и фарсов. Я был в покойном костюме капуцина и ужасно мучил приехавшаго только что Петрушу Бутурлина. Вообрази, что в полночь въехали вдруг в залу (во втором этаже NB) Дон-Кихот и Саншо-Панса, верхом на живых лошадях. И насмешили, и напугали всех. Никто еще не знает, кто это были. Сама княгиня прекрасно была одета en Jeanne d’Arc. Все были в масках, даже старухи. <…> Муравьева страшна точно тень. Вчера должна была уехать в ссылку произвольную». (Булгаков 1, С. 5-6). Иванчин-Писарев присутствует на маскараде в костюме Генриха IY. (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С.508)

9-13 января из Петербурга Веневитинов — Софье Веневитиновой: «<…> Псалом Марчелло я получил и поручаю вам поблагодарить за него как княгиню, так и моего дорогого Александра [Мещерского]. <…>» (Веневитинов 1980, С. 385)

15 января «в Благородном Собрании, слишком из двадцати Дам, предложенных в Директрисы сего собрания, избраны и утверждены большинством голосов: наша известная Писательница, Княгиня Зенеида Александровна Волконская, Марья Ивановна Римская-Корсакова, Катерина Владимировна Апраксина и Графиня Анна Петровна Кутайсова. Там же и в тот же день Степан Степанович Апраксин повторял своё предложение касательно приглашения из Парижа Французской труппы в Москву. На один проезд сей труппы нужно иметь 25 тысяч рублей и потому открыта подписка. Свершится ли желание любителей Французского театра, еще не   известно». (ДЖ 1827. №3. С.133-134)
226

18    —    28    января.    В    Петербурге    Веневитинов    создает
стихотворение    «Элегия»   (Волшебница!   Как   сладко   пела  ты…)
(Веневитинов 1980, С. 483).

19   января.    А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову:  «Вчера был я в
маскараде в собрании, было весело и много разных масок <…>.
Много было <…> дам, но я   узнать   мог   только   кн. Вяземскую и
Зенаиду Волконскую.   Я все сидел со стариком   Юсуповым   <…>.
Была пресмешная нянюшка старая,    толстая такая, что     насилу
ходила, с нею ребеночек в детском платье, ростом с графа Панина
<…>» (Булгаков 1, С. 8-9)

17 января. А.Я.Булгаков — КЛ.Булгакову: «Кн. Зинаида сказывала мне вчера, что Ричша [гр. Е.П.Риччи] просит «Танкреда» отложить на несколько дней, будто для этого траура 9 или 12 или 20 дней не равно. Да главное то, что нет удостоверения в смерти Уварова [неделю назад пропавшего Федора Сергеевича Уварова, супруга двоюродной сестры Е.П.Риччи, Е.С.Уваровой, урожд. Луниной] <…>. Аменаида вместо пятницы будет отличаться в Понедельник». (Булгаков 1, С.7-8)

20е числа января. А.С.Хомяков уезжает в Петербург. Из Петербурга выезжает в Москву И.С.Мальцов.

25 января. «Танкред» у Волконской (Булгаков 1, С.9-10)

26   января.      А.Я.Булгаков   —   К.Я.Булгакову:      «Вчерашний
спектакль у княгини Зенаиды   продолжался очень долго, почти до
двух часов,    [далее фр.] Всё прошло очень хорошо.   Я ушел,   не
разгадав слова шарады, но восхищенный Танкредом. Можно иметь
лучший   голос,   чем у княгини, но трудно лучше выразить мысль
композитора:     декламация  и     произношение  ее     замечательны.
Вместо того, чтобы быть занятой зрителями, что случается всегда с
женщинами, когда они на сцене, княгиня вся отдается своей роли.
227

Барбиери был очень смешом в роли Fanatico. [далее рус] Костюм уморительный, [далее фр.] вместо катогана [род прически] сзади к парику подвешена была скрипочка, ночным колпаком ему служил барабан. Madam Окулова пела замечательно, у нее очень красивый голос. Во второй, невероятно смешной пьесе, mad. Stael, Аллар был очень мил. Он изображал моряка, который только и делает, что судит и рядит о своих походах, и которого обманом заставляют-такиотдать свою дочь за ее юного возлюбленного, между тем как он назначил ей быть за моряком. М-me Дюмушель играла жену, т-те Окулова дочь, Мещерский — ее возлюбленного, Риччи — субретку и маленький Александр — слугу моряка. Затем последовала сцена из «Мещанина во дворянстве», та, где он берет урок, затем — второй акт Танкреда. О нем и говорить нечего, Риччи пела очень хорошо, если не сравнивать ее с Танкредом, Барбиери замечательно сыграл Argyre. Молодой граф Мишель Бутурлин [далее рус] (только что приехавший из Флоренции, где, кажется, и родился), [далее фр.] исполнял маленькую роль Орбессона. У него очень красивый голос и замечательное итальянское произношение. Все бы хорошо, но слишком уж долго. Даже если в течение шести часов продолжается одно сплошное восхищение, это все равно тяжело». (Булгаков 1, С.9-1О)

Из записок М.Д.Бутурлина: «Княгиня Зинаида Александровна Волконская перенесла тогда артистический престол свой из столицы древних кесарей в бывший столичный град Русских царей. Под сенью ее, в занимаемом ею Белосельском огромном доме на Тверской, насупротив церкви Св. Димитрия Солунского, осуществились давнишние мои грезы, и я впервые поступил на сцену в роли Орбессона в опере «Танкред» <…>. Хоры были также из аматеров; в них участвовали братья князья Платон и Александр
228

Мещерские, братья Берс (оба впоследствии медики), Англичанин Фей (впоследствии нотариус в Москве, застрелившийся в 40х годах). В подмогу им взяты были немногие из хористов Московского театра. Директором оркестра был талантливый московский музыкальный учитель и композитор Чех, г.Еништа. Не ограничиваясь оперным пением, княгиня Волконская являлась и во Французских пиесах: при мне поставлены были на ее сцене Молиерова комедия le bourgeois-gentilhomme и еще другая какая-то пиеса; в них играли из мужчин Француз живописец гЛагрене, профессор московского университета г.Аллар и г.Веневитинов.

Там же я познакомился с Андреем Николаевичем Муравьевым, тогда армейским драгунским молодым офицером, относительно коего скажу кстати, что я виноват в том, что долго питал предубеждение к искренности его благочестия <…>. Странно, что бывши часто у княгини Волконской, я ни разу не встречал там Пушкина». (Записки М.Д.Бутурлина//РА. 1897. Т.2. С. 177)

28 января из Петербурга Веневитинов Шевыреву: «<…> Я прилагаю здесь «Элегию» да «Три участи». Не знаю, не доставил ли вам Мальцов сей последней пьесы. Во всяком случае, если он и переписал ее, то может быть худо разобрал мою черновую, и я посылаю вам исправную копию. <…> Скажи П<огоди>ну, что не худо бы поместить [в Московском Вестнике] известие о смерти Ланжуине и кое-что сказать о его жизни, которую можно выписать из «Convers<ation> Lexicon» и из «Biog<raphie> des cont<emporains>». Эти книги, кажется, есть у кн. Волконской. Брат или Рожалин достанут вам. (Веневитинов 1980, С. 391)

Январь. П.И.Шаликов «Княгине Зенеиде Александровне Волконской. (При посылке вновь Дамского журнала)».
229

Когда воображу прелестнейших очей Победоносный взгляд; когда в душе моей

Блеснет надежда дерзновенна -Что, может быть, они на мой ничтожный труд,

В часы рассеянья, внезапно упадут:

Душа моя в огне, и   свыше   вдохновенна,

Не на земле себя, но видит в небесах!…

«О чьих же говорю очах?..»

Я вижу Грацию пред Вашим туалетом:

Пусть будет взор ее на Вас — моим ответом!

(ДЖ 1827№2С77)

Начало февраля.     Н.Д.Иванчин-Писарев сочиняет     надписи к   изображениям Зинаиды Александровны:

К портрету К. З.А.В…ОЙ,

которую живописец изобразил в виде одной из Муз, или древней Сивиллы.

1я.

Скрижаль и трость в руке, а взоры в небесах. Пиши, …все врежется в сердцах!

2я.

Кто не пленен ее небесной красотою?

Отчизна хвалится талантами ея,

Певец, безмолвствуя, стремится к ней душою;

Наш ангел! говорят родные и друзья.

Зя. К ее ж портрету, в котором не было сходства.

Где гения полет измерен,

Там смертного-ль рука тебя изобразит?

Лишь сердце на земле твой образ сохранит:

Лишь там он с подлинником верен!

(Иванчин-Писарев, С. 87)

9 февраля. М.А.Власова — Н.Д.Иванчину-Писареву: «Любезный автор, я получила вчера ваше письмо и ваши очаровательные стихи о моей тетушке [? — Н.С.] и я — свидетель ее радости, когда она их читала. В самом деле, обе надписи восхитительны, в них чувствуется        гений   автора,      его   ум,   его   сердце;   но   говоря
230

откровенно, мне больше понравилась вторая, она больше говорит моему сердцу, чем первая, хотя я признаю также достоинства четырех первых стихов. — Надо отдать вам должное, дорогой Г-н Писарев, в этих восьми стихах вы сумели сказать о моей сестре все то, чего она заслуживает, вы рисуете ее как превосходный живописец и замечательный стихотворец. Бесконечно вам благодарна <…>» (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С. 527)

8    февраля.     Кончина Ст.Ст.Апраксина,  знаменующая  конец
нанятой   им   итальянской   опере.   (Булгаков   1,   С. 15).      Оперные
спектакли Волконской теперь заполняют эту лакуну музыкальной
жизни Москвы.

9    февраля. АЛ.Булгаков — К.Я.Булгакову:   «…Княгиня Зенаида
должна была дать еще раз Танкреда, но за сим печальным случаем
[кончиной Апраксина] спектакль отменен». (Булгаков 1, С. 15)

12 февраля. Маскарад у А.Я.Булгакова. К.Я.Булгакову: «…Кн. Зенаида изъявила желание быть на нашем маскараде и привезти сына; очень будем рады, только право не знаю, где это все поместится….» (Булгаков 1, С. 15)

14 февраля. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «…Увы, расстались мы с Итальянцами. Мы слышали вчера в последний раз «Семирамиду». Пели нельзя лучше на прощание <…> Имея почти всего Россини, стану теперь мучить жену, чтобы все мне проигрывала, а то перезабудешь все <…> Оттуда поехал я к княгине Зенеиде Волконской, где нашел маленькие танцы, а от нее к М.И. Корсаковой, где нашел большие танцы <…> Ну, сударь, наш маскарад очень удался. Было с пятьдесят человек, а право не было ни жару, ни тесноты. Дети раза три переодевались. Зенаида мне сказывала, что давно и она, и сын её так не веселились, ибо все было без претензии <…> Кавалеры были    все    Архивские    и славно
231

отличались <…> Вяземский звал к себе ужо на вечер. После ужина княгиня с Зенаидою Волконскою едут в Калугу к жене Мих<аила> Орлова. Что за мысль <…>». (Булгаков 1, С.17)

Февраль. «В продолжении Января, также и по наступлении Февраля, опять явились балы частные, танцмейстерские, веселые и разнообразные, замечательные приветливостью хозяев и усердием гостей к танцам. Вскоре за спектаклями госпожи Аникеевой были два благородных, также Французских спектакля, у Князя Андрея Ивановича Горчакова, и наконец представление оперы Танкред в доме Княгини Зенеиды Александровны Волконской, котораяиграла Героя Оперы». (ДЖ 1827 №4. С. 182)

Февраль 1827. Выходит альманах С.Е.Раича и Д.П.Ознобишина «Северная Лира» на 1827 год, где напечатаны и поэтические опыты А.Н.Муравьева, вызвавшие благожелателные отзывы Н.М.Рожалина в «Московском Вестнике», №5, Вяземского в «Московском Телеграфе», №3, и — неоконченный — Пушкина. Появляется поэтический сборник Муравьева «Таврида». Муравьев с нетерпением ждет отзывов. В №3 МТ (с рецензией Вяземского, напечатано послание Баратынского к Муравьеву, «к***», «Не бойся едких осуждений, Ноупоительных похвал…» (Аттрибуция этих стихов как обращенных к А.Н.Муравьеву см.: Вацуро, С.234). В №4 МТ появляется критика Баратынского: Муравьев «еще не написал ничего истинно хорошего, но подает прекрасные надежды». Критика воспринята Муравьевым тяжело.

Ок.конца февраля. А.Н.Муравьев по неловкости (как сам признается), ломает «руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона», украшающей театральную залу Белосельского дома (Муравьев А.Н.Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871. С. 13). Происшествие служит поводом для «брани»: автоэпиграммы Муравьева, эпиграммы Пушкина (Из антологии. «Лук звенит….») и эпиграммы Баратынского («Убог умом…»).
232

Из рассказа М.А.Веневитинова: «У нее [Волконской] в гостиной Андрей Николаевич Муравьев мерился ростом со статуей Аполлона и разбил ее в присутствии А.С.Пушкина, что дало последнему повод написать известную эпиграмму». (Веневитинов М.А. К биографии поэта Веневитинова // РА 1885. Т.1.С.120)

Из записок А.О.Смирновой: «У княгини Зинаиды Волконской, которая вывезла гипсовые слепки статуй из Рима, был также Бельведерский Аполлон -шедевр греческого искусства и, странное дело, я нахожу что его профиль напоминает профиль Муравьева. Раз на вечере уВолконской, Муравьев разбил его, и Пушкин его назвал «Бельведерский Митрофан». (Смирнова А.О. Автобиография. М., 1931. С. 173)

Из воспоминаний М.Д.Бутурлина: «В 1827 г. он [Муравьев] пописывал стишки и раз, отломив нечаянно (упираю на это слово) руку у гипсового Аполлона на парадной лестнице Белосельского дома, тут же начертил какой-то акростих. Могу сказать почти утвердительно, что А.С.Пушкина при этом не было». (Записки М.Д.Бутурлина//РА 1885. T.I. C.132)

Из воспоминаний В.А.Нащокиной: «Не помню, кто именно, но какая-то знаменитая в то время гадальщица предсказала поэту, что он будет убит от «белой головы». С тех пор Пушкин опасался белокурых. <…>

<…> Пушкин приехал к кн. Зинаиде Александровне Волконской. У нее
был на Тверской великолепный собственный дом, главным украшением
которого  были            многочисленные статуи. У одной из статуй отбили руку.

Хозяйка была в горе. Кто-то из друзей поэта вызвался прикрепить отбитую руку, а Пушкина попросили подержать лестницу и свечу. Поэт сначала согласился, но, вспомнив, что друг был белокур, поспешно бросил и лестницу, и свечу и отбежал в сторону.

— Нет, нет, — закричал Пушкин, — я держать лестницу не стану. Ты -белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте». (Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 2. С.200-201)

Конец февраля — начало марта. В Петербурге Веневтинов пишет стихотворение под условным названием «Последние стихи» («Люби     питомца     вдохновенья…»),     возможно,     связанные     с
233

А.Н.Муравьевым, утвердившимся в салоне Волконской и в кругу «Московского Вестника».

2 марта. Иванчин-Писарев вписывает в альбом Волконской стихи, написанные, вероятно, после январского маскарада в ее доме:

Вчера и взору вы представили весь мир: Все века, все страны, от Финна до Китая,

Украсили ваш пир.

Там щурился Калмык пред гордостью испанской;

Танкред, дервиш, гусар, жидовка, господарь,

Все забавлялись там; и добрый нежный царь

Благоговел пред Девой Орлеанской!..

Волконская ответила ему также записью в альбоме: «Ваши стихи очаровательны и достойны галантности Генриха IY» (Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева, С.510)

Начало марта. Обозначаются разногласия Пушкина с редакцией «Московского Вестника». 4 марта Пушкин «декламировал против философии», а Погодин «не мог возражать дельно и больше молчал, хотя очень уверен в нелепости говоренного» (А.С.Пушкин в восп.современников, М., 1974, т.2, с. 15). 8 марта. Из светской музыкальной хроники «Дамского Журнала»: «В репетициях [концерта в Благородном собрании] между весьма немногими слушателями, мы с удовольствием замечаем особенное внимание наших знаменитейших певиц-знатоков музыки, каковы <…> Княгиня З.А.Волконская, Княгиня А.ГЛобанова-Ростовская, графини Свечины-Гальяни и другие <…>» (ДЖ 1927 №7)

9 марта. Погодину становится известен текст эпиграммы Пушкина на А.Н. Муравьева. (Дневник М.П.Погодина. // Пушкин в восп.совр. Т.2. С. 15).

13, 14, 15 марта. Светская хроника Дамского Журнала (№7): «были музыкальные вечера в домах: Княгини З.А.Волконской, Сенатора Малиновского, И.А.Нарышкина и у многих других».

16 марта. Погодин «…Хлопотал, чтобы не печатать эпиграммы». (Дневник Погодина. // Пушкин в восп.совр. Т.2.С.15)
234

19  марта. Погодин и «архивная» компания узнает о смерти
Дм.Веневитинова, 15 марта случившейся в Петербурге.    «…Читал
Скотта.     Приходит   Рожалин   и   подает   письмо… Неужели   так!
<…>» (Дневник Погодина. // Пушкин в восп.совр. Т.2.С.15)

20 марта. «Соболевский был у меня.  Повестил ему горесть.  Он
зарыдал. <„.> Узнал, почему Пушкин хотел поместить   эпиграмму.
<…>» (Дневник Погодина. Пушкин в восп. совр. Т.2. С.15)

23 марта. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Вчера был у нас Малиновский и сидел более часу. Очень и он, и все жалели о преждевременной кончине бедного Веневитинова. Прекрасный был молодой человек. Мать, сказывают, в ужаснейшем положении. Княгиня Зинаида объявила ей о несчастии, ее постигшем.

Не завидная комиссия! Все Архивские товарищи, любившие очень покойника, плачут, как о брате». (Булгаков 1. С.26)

25 — 27 марта. Выходит в свет альманах «Северные Цветы на 1827 год», где напечатаны «Три розы» Веневитинова.

28 марта. Из письма И.И.Дмитриева: «Жаль и Веневитинова, и его бедной матери», «Княгиня Зинаида всякий день у ней». (Москвитянин. 1844. №7. С.49)

Март, «…весьма нетерпеливо ожидают розыгрыша власовской лотереи. Сумма выигрышей, как известно, на 1 229 600 руб.; цена билету 20 руб. Знатоки в изяществе интересуются выигрышем славных картин, эстампов, антиков, бронз, мрамора и проч. Кабинет А.С.Власова был известен в целой Европе. Систематический каталог редкостей сего кабинета напечатан в Париже». (ДЖ 1827 №6. С.313)

1 апреля. Апокриф, связанный со стихами А.С.Пушкина «Есть роза дивная…» и «Княгине З.А.Волконской» («Среди рассеянной Москвы…»).    О   нем:    Вацуро    В.Э.    Эпиграмма    Пушкина    на
235

А.Н.Муравьева//Пушкин: Исследования и материалы. Т.13. М. 1989 или Вацуро В.Э. Пушкинская пора. СПб, 2000. С. 135-163

23 апреля. А.Я.Булгаков — К.Я.Булгакову: «Намедни как я удивился! Иду с Фастом пешком к Николевой; вижу вдали идет к нам навстречу женщина одна-одинешенька, в вуале, без человека, разряжена. Фаст говорит: посмотри-ка, верно это девка? — Нет, это должно быть иностранка, отвечал я. Только как поравнялись, вышло, что это княгиня Зенеида, с коею я остановился и говорил. Фаст отчего-то не одобрил этого. Как можно, говорит он, ходить так одной. Ну, как нападет собака? Кому до чего, а Фасту все до собак, как будто собака не может укусить и гренадера: опаснее гораздо молодчики и хваты. Как схватит эдакий в объятья да станет целовать и к себе прижимать, так не прогневайся Зенаида: у нее на лбу не написано, кто и что она?» (Булгаков 1. С.ЗЗ)

27     апреля.    Булгаков     сообщает     брату     об     очередном
представлении «Танкреда» у кн. Зинаиды на Тверской. (Булгаков 1.
С.34)

28  апреля. «По поводу своего избрания в члены императорского
Общества Истории и   Древностей   Российских   княгиня написала
письмо на имя председателя, в котором предлагала учредить при
Обществе Патриотическую Беседу…» (Барсуков, II, С. 36)

В заседании Общества Истории и Древностей Российских было читано, «сообщено всем членам для соображения» и потом «напечатано в летописи общества» письмо Волконской «на имя председателя, о средствах войти в сношение с иностранными учеными обществами для распространения сведений о России».

«…Главная причина неимоверных успехов, сопровождающих в нашем веке все занятия по части истории и по всем отраслям наук, относящихся до бытия народов, заключаются в тесной связи, которая
236

существует между занимающимися и которая соединяя отдаленнейшие труды, в одно время все части света делает достоянием ученого. <…> самая природа назначила России занять средину между просвещенным Западом и Востоком, столь богатым хранилищем сокровищ доселе мало известных. Чего бы не должно ожидать от исследования сих сокровищ, если б возможно было соединить труды русских ученых с трудами прочей просвещенной Европы? Но <…> только немногие из важнейших Русских Творений по части Истории и Архитектуры, сделались достоянием всего ученого мира. Вот причины, побудившие меня искать средств, которыми бы возможно было познакомить Европу с достопамятностями нашего Отечества <…> Главную надежду полагаю на вас, милостивые государи, на это собрание мужей, уже испытанных в науке, которые при ревностном содействии просвещенного председателя столь твердыми шагами продвигаются к своей цели <…> (Снегирев, С. 129, 131, 139)

Ниже следовали разнообразные предложения Волконской, в том числе учреждение при ОИиДР ежемесячного журнала, который освещал бы труды Патриотической Беседы и издавался бы «на языке, употребительном во всем ученом мире, например, на французском. Такой журнал будет многими покупаем и вне России и самое издание вознаградит за все издержки <.„>». (Снегирев, С.131, 139)

Апрель-май 1827 (?). Волконская — Мицкевичу: «Я прошу Вас, дорогой господин Мицкевич, отобедать завтра у меня, если только Вы не будете в день Пасхи среди Ваших соотечественников, так как я уступаю Вас только им. Странники на этой земле, мы все из одной страны, и мы отпразднуем Пасху вместе как братья и как одноземцы» [слово «одноземцы» написано по-русски].  (Канторович,
237

С.202). Возможно, это недатированное письмо относится к римскому периоду общения княгини и Мицкевича, поскольку находится среди писем 1829-1836 гг. (РГАЛИ. Ф.172.Оп.1.Ед.хр.39)

Начало мая (?). Волконская (по-видимому, неуспешно) пытается склонить А.Я.Булгакова к участию в опере Россини «Итальянка в Алжире»: «<…> Вот роль Итали из Итальянки в Алжире, посмотрите ее пожалуйста, согласитесь играть, выучите и сыграйте <…>. Если это возможно, окажите нам еще одну услугу, сыщите горбуна среди ваших знакомых <…>. Всего наилучшего, дорогой Итали, потому что, вы скажете «да»- я в этом уверена». (ОР РГБ. Ф.41 [Булгаковы]. К.66. Ед.хр. 25. Л.З, фр.)

мая.   У   Волконской представлена «Итальянка   в   Алжире».
По   предположению   В.М.Фридкина,   на   спектакле   присуствует
Пушкин и именно после спектакля Волконская получает от него
подарок — «Цыганы», с приложением знаменитого мадригала «Среди
рассеянной Москвы…» (опубл.: №10 1827 MB).

«В альбоме Власовой посвящение Пушкина датировано 5 Мая 1827 г.» «Эта запись чрезвычайно любопытна. О том, что Пушкин присутствовал на этом представлении и приурочил к нему послание, раньше не было известно». «Возможно, что расхождение в датах (6 мая — дата, поставленная Пушкиным под стихами и 5 мая — день представления оперы) говорит о том, что Пушкин вручил З.А. Волконской свою книгу и послание под непосредственным впечатлением от ее пения в ночь с 5 на 6 мая 1827 г.» (Фридкин В.М. Пропавший дневник Пушкина. М, 1991. С. 161)

мая.    Датировка рукописи    «Среди рассеянной Москвы…»,
хранящейся в ПД (Теребенина Р.Е. Автограф послания Пушкина к
З.А.Волконской и его история. // Временник ПК 1972. — Л., 1974. С.9

19 мая. Пушкин уезжает из Москвы в Петербург.
238

24 и 25 мая. А.Я.Булгаков сообщает КЛ.Булгакову о приезде 24 мая в Москву А.М.Полетики, который среди прочих визитов пожелал посетить и Волконскую. (Булгаков 1, С.39)

29 мая. Из письма Ф.Малевского: «Адам написал к ней [Волконской] изящный сонет [«О, поэзия…»], перевел его на французский язык и подарил с «Сонетами».» (Gomolicki L. Dziennik pobytu Adama Mickiewicza w Rosji. 1824 — 1829. Warczawa, 1949. C.I88 — цит. по: Канторович, С.202-203, перевод с поль. И. Канторович)

Конец мая. Княгиня читает главы из русского варианта «Ольги» Мицкевичу и Малевскому. (Вацуро, 232)

Май. Эпиграмма «К Актрисе, переменившей трагическую роль на комическую». (ДЖ 1827 №10)

Первые числа июня. В Москву прибывает дипломат и исследователь древностей И.А.Гульянов, с весны 1822 до дек. 1826 пребывавший в Париже. (Формирование гуманистических традиций отечественного востоковедения. М. 1985.T.I. C.149)

22 июня. Из дневника Е.С.Телепневой: «Вчерась мы обедали у N**** [у Ушаковых — Н.С.], а сегодня ожидаем их к себе; чем чаще я с ними вижусь, тем более оне мне нравятся! <…> В их доме все напоминает о Пушкине <…> Признаюсь, я отменно сожалею, что его нет в Москве! Видеть картину, водопад, обломки, барельефы -любопытно; видеть гения — есть счастье, выше ниспосланное; но некоторым лишь дано судьбою уметь ценить это счастье! Я видела мельком княгиню Зинаиду Волконскую и считаю это за величайшую благосклонность судьбы». (Савва В. Заметка о Пушкине из Дневника Е.С.Телепневой 1827-1828 гг. // Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Вып.У. СПб, 1907. С.121-123).   Частично   опубликовано   Н.И.Гречем:   «Видеть   картину,
239

водопад, обломки, барельефы — любопытно; видеть гения — есть счастье, выше ниспосланное; но некоторым лишь дано судьбою уметь ценить это счастье! Я видела мельком княгиню Зинаиду Волконскую и считаю это за величайшую благосклонность судьбы». (Дневник русской путешественницы за границею // СО и Северный Архив, 1831, ч. 139, с.35)

Июнь июль (?). Отъезд Боратынского из Москвы в Петербург. (Песков, 196)

Лето 1827. Булгаков собирается ехать в Петербург (где пробудет более полугода), но 12 июля все еще в Семердине и только 28 июля готов выехать из Москвы (Булгаков 1, С. 42-43).

Лето 1827. В Москве Н.М.Рожалин в одиночестве готовит №13 MB и безуспешно взывает письмами к сочленам редакции. (Барсуков, П. С. 123)

15 августа. Из письма Ф.Малевского: «Княгиня Волконская уехала за город; каждая поездка к ней обходится в несколько злотых, но нельзя же всегда отказывать. Я узнал ее сейчас, когда она отдалилась от общества <…>, немного ближе. В большом салоне, где каждый вечер она принимала до пятидесяти особ, она казалась мне высокомерной, но сейчас я вижу, что был сбит с толку. Кроме литературных претензий у нее нет, впрочем, никаких; она очень добрая особа и к нам относится очень доброжелательно. В неделю обычно от двух обедов отказываюсь, а на третий еду». (Gomolicki L. Dziennik pobytu Adama Mickiewicza w Rosji. 1824 -1829. Warczawa. 1949. С195 — цит.по: Канторович, С.202-203)

20 августа «наконец из Саратова привалился» в Москву уехавший зимой 1827 (Барсуков, II, С.96) в родительское имение С.П.Шевырев, «живой, здоровый, но еще плешивый после своей нервической горячки». «Соболевский отправился в Птб, с тем, чтобы оттуда ехать в чужие край. <…>» (ОР РГБ. Елаг. Оп.1. Ед.12. Л.38-39об.)
240

Октябрь.        В        «Московском        Вестнике»    появляется

психологический этюд Волконской, озаглавленный: «Добродушие».
«…Приговоры        добродушия         предпочтительнее         самой

снисходительности: ибо снисходительность видит пороки — терпит и прощает; но <…> прежде разбирает, и в самом зле старается открыть черты доброго; оно охотнее любит и хвалит, нежели прощает <…> Добродушие на все смотрит как знаток, который в прекрасном произведении природы или искусства умеет находить оттенки совершенства, еще более возвышающие его достоинства. (MB 4.5. №20. С.373)

Ноябрь(?) «Замечание на статью К.З.А.Волконской, под заглавием: Добродушие, напечатанную в 20по Московского Вестника» в Дамском Журнале:

«…Одно уже заглавие сей статьи располагает душу читателя к сладостному помышлению о доброте Сочинительницы.

И когда высокомерный свет смеется над добродушием, означает сим именем ограниченное понятие; женщина, одаренная всеми преимуществами для блистательнейшей роли в самом этом свете, <…> ставит его выше ума, выше рассудка, выше самой справедливости <…>; исчисляет все его свойства, все достоинства, все — можно сказать — заслуги; определяет общий его характер, вникает во все оттенки оного, сравнивает с ним и отделяет от него все прочие умственные способности образованного человека — и все так справедливо, с таким глубокомыслием, с такою дальновидностию, с такою тонкостию и наконец с таким красноречием и силою, что самый опытный взор философа — смело скажем — не нашел бы в сей полной картине истинного добродушия ни одной черты, противоречащей целому, или какой-либо части.
241

Сочинительница статьи давно известна всему просвещенному свету умом, познаниями и талантами; но чтобы так изобразить добродушие, надобно знать его по собственному чувству и по многократному употреблению в различных случаях жизни, обыкновенно богатой происшествиями при славном имени.

Слог статьи чист, правилен и благороден, подобно предмету, в ней описанному — прибавим, кистью нравственной Ангелики Кауфман». (ДЖ №22, С.137-138)

4 ноября. Мицкевич вписывает в альбом Волконской свой французский перевод «Греческой комнаты». (Полонский Я.Б. Литературный архив и усадьба кн. Волконской в Риме // Временник общества друзей русской книги. Вып.4. Париж. 1938. С. 166)

10 ноября. Из письма Ф.Малевского: «Княгиня Волконская — это настоящий, воплощенный ангел доброты <…>, она приглашает, приглашает, а я по целым неделям не показывался на глаза… Не знаю, писал ли я, что она переделала комнаты, перекрасила совершанно. <…> К этому прибавила une chambre greque [греческую комнату], освещенную этрусскими лампами, наполненную статуями, статуэтками и разными античными вещами… Все это стоило бы описать подробнее, так все красиво, со вкусом, без напыщенности, что завораживает взор. Видно богатство, но оно не выставлено напоказ… А как прекрасно, как тепло в ее доме; на лестнице дома княгини теплее, нежели у нас в комнате при камине». (Gomolicki L. Dziennik pobytu Adama Mickiewicza w Rosji. 1824 — 1829. Warczawa. 1949. С195 — цит.по: Канторович, С.202-203)

16 ноября. В Москву приезжает известная пианистка Мария Шимановская. Из «Дневника» Елены Шимановской, дочери М. Шимановской:
242

Суббота, 17-го <ноября> 1827 г. Весь день мы все были дома, вечером пришел кн. Вяземский. <…> Кн. Зинаида Волконская написала маменьке, пригласив завтра на обед.

Вторник, 20-го <…>. Перед обедом у нас был кн. Вяземский, а после обеда привел своего шурина кн. Гагарина, который был знаком с маменькой еще за границей. Вечером мы ездили к кн. Горчаковой и кн. Зинаиде Волконской, но обе нас не приняли.

Суббота, 24-го. Утром маменька пошла по разным делам. Панна Наталия Титова написала маменьке, прося ее, чтобы она нас взяла с собой на урок и осталась обедать, но маменька отказалась, ибо была приглашена на сегодня   к кн. Зинаиде Волконской. <…>

Маменька так поздно вернулась с обеда, что я уже спала. <…>

Воскресенье, 25го <…>. Из-за плохой погоды мы никак не смогли быть в костеле. В пять часов г-жа Анненкова прислала за нами карету, и мы все поехали к ней. До обеда мы были с маменькой у кн. Зинаиды Волконской, которая пригласила нас к себе на обед в четверг. <…>

Четверг, 29-го. <…> Маменька перед обедом была у кн. Голицына, губернатора. Гг. Мицкевич, Малевский и Дюмушель были у нас перед обедом. В семь часов княгиня Зинаида Волконская прислала за нами карету. Весь вечер была музыка, сначала немного танцевали. Маменька играла разные произведения, Зинаида Волконская пела дуэт с гр. Риччи и терцет с [ним и] г.Укулоп. У всех красивые голоса, маменька считает, что чудесные, но я, у которой не очень музыкальное ухо, не нахожу этого.

Суббота, 31-го. С самого утра дела и визиты. Гг.Прютье, Дюмушель, Слелиман с дочерью, <неразборчиво> Малевский, Мицкевич и Нарышкин. Кн. Зинаида писала маменьке и пригласила в понедельник на обед. (Керасиньская, С. 90-93)
243

Ноябрь. Министерство народного просвещения предоставляет И.А. Гульянову двухгодичную командировку в Германию, и он выезжает в Дрезден. (Формирование гуманистических традиций востоковедения. М., 1984. С. 150)

1/13 декабря.   Мицкевич выезжает   в   Петербург  для   издания «Конрада Валленрода». (Sudolski Zbignev, Moskievsko-petersburskie «Realia Mickiewiczovskie» w swietle «Dzennika» Heleny Szymanovskiej // Pamietnik Literacki, LXYIII, 1977 (z.4), 217) Из дневника Елены Шимановской:

Понедельник, 3-го <декабря>. <…> Кн. Вяземский был до обеда. В среду он будет с нами на обеде у Филда. Маменька была на обеде у кн. Зинаиды, мы с Юлиней [Воловской, сестрой Марии Шимановской] также были там вечером.

Пятница, 7-го. До обеда маменька ходила по делам и отказалась от обеда у кн. Волконской. Был кн. Вяземский, но не застал ее дома, ему было так холодно, что он даже танцевал со мной мазурку, чтобы разогреться. Вечер мы провели дома.

Понедельник, 10-го. Маменька все утро ездила по делам, до обеда были кн. Зинаида Волконская, г-жа Власова, гр. Риччи, кн. Вяземский, но не застали ее дома. <…> (Керасиньская, С. 94, 95)

Из дневника Елены Шимановской:

Суббота, 15-го. <…> В семь часов начался концерт, было много людей, маменьку превосходно принимали. Потом маменька поехала к кн. Зинаиде, которая была больна.

Понедельник 17-го. <…> В четыре маменька поехала на обед к княгине Зинаиде. <…> Маменька вернулась с обеда раньше обычного и привезла от кн. Зинаиды три билета на галерею на бал в Дворянском собрании.

Вторник, 25-го. <…> В четверг поехали на обед к кн. Зинаиде, вечер мы провели там же.
244

Воскресенье. <…> В семь мы поехали с Г.Власовым [В. Павеем? — Н.С.] и сыном кн. Зинаиды в театр. Были в императорской ложе. Театр огромный и очень красивый.

Ложи не такие, как у нас, а совсем открытые. Было очень много людей. Давали «Jocko» и какую-то оперу. Человек, исполнявший роль Jocko, превосходно подражал обезьяне, декорации и балет красивые, но актеры и костюмы нехороши. Выходя из театра, говорили с кн. Мещерскими. <…>» (Керасиньская, С. 96-98)

25 декабря. М.А. Власова вписывает в альбом «дорогого племянника» А.Н. Волконского «Новогоднее поздравление 25 декабря 1827 г.» (Канторович, С. 204)

Конец декабря. Возвращение Баратынского в Москву из Мары (Песков, 201)

Декабрь. В MB (1827. 4.6. №24. С.392) напечатана заметка Волконской «Екатерина Сиеннская (из путевых заметок по Италии)», краткое жизнеописание св.Екатерины Сиеннской; фр. вариант: Bulletin de Nord (de De-Laveau). M., 1828, sept. P.61-64.
245

1828

Из дневника Елены Шимановской:

Вторник, 1 января 1828. <…> Г-жа Власова писала, приглашая на завтра на обед, но мы не сможем быть, так как приглашены к г-же Анненковой. (Керасиньская, С. 100)

2 января. Вяземский — И.И.Козлову, в Петербург: «…чтобы доказать вам, что ваши сонеты [переводы «Крымских сонетов»] у меня на сердце, скажу, что читал их недавно на академическом обеде у кн. Зинаиды, которая слушала их с большим удовольствием и сама вам то повторит скоро, потому что собирается ехать в Петербург». (Вяземский, VII, С.329)

Из дневника Елены Шимановской:

Понедельник, 14-го. <…> В пять мы поехали на обед к кн. Зинаиде. Она пригласила нас на пятницу на представление комедии.

Пятница, 18-го. <…> Поехали на представление комедии к кн. Зинаиде, потом на вечер к гр. Салтыковой. <…> (Керасиньская, С.100-101)

19 января. Мария Шимановская покидает Москву до 17 февраля.

Из дневника Елены Шимановской:

Воскресенье, 20-го. Кн. Зинаида прислала нам приглашение на среду вечером, которое мы приняли. <…>

Понедельник, 21-го. Кн. Зинаида прислала отменить приглашение, так как заболела. Утром пришел Г. Скалковский.

<…> Были у нас Скалковский и Валерио. Кн. Зинаида прислала нам приглашение на обед в среду. <…>
246

Среда 23-го. <…> В четыре поехали на обед к кн. Зинаиде; кроме нас было много людей, спрашивали о маменьке и просили кланяться. Княгиня просила меня, чтобы я приехала переводить ей Мицкевича, условились на субботу. <…>

Суббота, 26-го. <…> Написала кн. Зинаиде, что сегодня не придем. (Керасиньская, С. 101-102, 104)

Ок. 30 января. Из Петербурга приезжает Мицкевич. (Gomolicki, 237. — Сообщено Д.П.Ивинским)

Конец января. В Москве Дельвиг.

Из дневника Елены Шимановской:

Среда, 6-го <февраля>. <…> Кн. Вяземский уже с неделю в Москве, удивляет меня то, что до сих пор он не был у нас. (Керасиньская, С. 104)

11 февраля. Выезд из Петербурга в Москву Мицкевича. (Sudolski Zbignev, Moskievsko-petersburskie «Realia Mickiewiczovskie» w swietle «Dzennika» Heleny Szymanovskiej // Pamietnik Literacki, LXYIII, 1977, (z.4) 217)

Из «Дневника» Елены Шимановской:

Суббота, 16-го <февраля>. Кн. Волконская прислала нам билеты на галерею в Дворянское собрание. Мы были там в полдень, полно людей, было очень весело. Поехали к г-же Залеской. Оттуда к г-же Захаровой, где и провели вечер.

Понедельник, 18-го. Маменька писала разным лицам. Гр. Броли пригласила нас на вечер, кн. Волконская в четверг на обед. <…>

Четверг, 21-го. Были на обеде у княгини Зинаиды, затем поехали прощаться с гр. Салтыковыми и г-жой Захаровой, вечер закончили у г-жи Залеской. <…>

Пятница, 22-го. <…> Мы обедали    у    генерала    Фишера, маменька была у кн. Зинаиды и гр. Риччи, чтобы попрощаться, а мы
247

— на вечере у г-жи Залеской, куда приехала также маменька. <…>» (Керасиньская, С. 106, 107)

24 февраля. Отъезд М.Шимановской из Москвы. (Sudolski, 217)

Первые числа апреля. Проводы Мицкевича на квартире Соболевского. Разрешение на выезд за границу получено не без участия кн. Зинаиды (см. напр.: Теребенина, 142). Присутствуют Шевырев, Рожалин, Соболевский, Н.Полевой, Баратынский, И.В. и П.В.Киреевские, А.А.Елагин. Их имена выгравированы на серебряном кубке, поднесенном в дар. В кубок вложены стихи Киреевского, им произнесенные (Киреевский И.В. Полное собрание соч. T.I. C.11. ПТб, 1911), о чудесных свойствах свойствах «стакана», «зачарованного дружбы колдованьем» (РА 1874. Т.2. С.223; Виноградов, С.20)

24 апреля. Вяземский — Вяземской из Петербурга: «Мицкевич здесь; тоже хочет проситься в чужие края для поправки здоровья; но, вероятно, и ему откажут: такая полоса. Ты найдешь перевод его последней поэмы в «Московском Вестнике». Он сказывал мне, что у Зенеиды начинают немного распеваться». (ОА. T.V. 4.1. С.624)

Апрель(?). Волконская — И.В.Киреевскому: «Я прошу вас, любезный Mr Киреевский, одолжить мне копию стихов ваших к Мицкевичу. — Вы бесконечно меня этим обяжете. Приходите ко мне и поверьте, что я всюду буду сохранять о вас наилучшие воспоминания». (РГАЛИ. Ф.236 [Киреевские]. Оп.1. Ед.хр.52, фр.)

Гр. Миньято Риччи — А.С.Пушкину:

«С некоторых пор, любезный господин Пушкин, я предался одному из бичей (по выражению Байрона) для писателей -переводу. Ваш большой талант не мог от меня укрыться, поэтому я посылаю вам образчик того, как я вас калечу.
248

Напишите мне, что вы об этом думаете, и если вы считаете, что я более верен в любви, чем вы, будьте добры, укажите мне вещи или отрывки, которые вы желали бы видеть переведенными на наш язык. На мой взгляд было бы очаровательно, если бы вы прислали мне несколько отрывков из вашего Бориса Годунова, которых я не доверю никому. Княгиня Зинаида послала господину Козлову одну оду Державина в моем переводе. Вы мне доставите большоеудовольствие, если просмотрите ее и выскажетесь о ней без прикрас. Мой издатель, все та же княгиня Зинаида, хочет непременно вас познакомить с двумя стихотворениями моего изделия, которые получит от нее княгиня Оболенская.

Если баян Онегина — Пушкин пожелает уделить мне минутку из своего dolce far niente (которое не мешает ему много работать), — я буду ему весьма признателен за это.

Весьма преданный вам Риччи. (Литературное Наследство. Т.58. 1952. С. 566-567)

Лето 1828. ДЖ 1828 №15. Список «Почетных дам и девиц Русских», собранный «3.» в 1827 году. Волконская фигурирует здесь в качестве Почетного Члена ОИиДР по сведениям 1826 г.

Сентябрь. В Москве Дельвиг.

18 октября. Соболевский выезжает в Италию через Петербург. С ним же выезжает Миньято Риччи (Mazon A. Deux ecrivains francais. Paris. 1964. P. 17), успевший к этому времени развестись с супругой Екатериной Петровной.

27 октября /8 ноября Мицкевич — А.Э.Одынцу, из Петербурга: «…Познакомься с подателем этого письма, Соболевским. Он пространно расскажет тебе о моей московской жизни. Хороший человек и мой благородный друг. Будь любезен с графом Риччи, моим приятелем и очень приятным человеком. Он хороший поэт и
249

написал несколько прекрасных вещей. С ними я в Москве не раз проводил веселые часы. Если хочешь понять, что такое хорошее пение, познакомь Риччи с дамами, умеющими играть, и попроси, чтобы он спел, лучше всего какой-нибудь псалом Марцелло, любимейшую мою музыку, или какую-нибудь арию Моцарта, например из «Свадьбы Фигаро» «поп piu andrai», он чудесно поет ее». (Мицкевич А. Собрание соч. Под ред. М.С.Живова, М.Ф.Рыльского, Е.Ф.Усиевич. М. 1954. Т.5. С.409-410).

17 ноября. Вяземский — Жуковскому: «…Стороной я узнал на днях, что донос на меня был прислан в армию от Булгарина и, говорят, Греча. В чем он состоит? Не в одном же поклепе, что я хочу издавать газету, хотя бы и под чужим именем? Это преступление важное в его глазах, потому что может угрожать совместничеством Пчеле его <…>. Пожалуй, мне приписывают какие-нибудь стихи, может быть прибавили что-нибудь возмутительное, <…>, например, к «Русскому Богу»<…> Не нужно ли мне приехать в Петербург просить допуска к Государю? <…>» (Письма П.А.Вяземского к В.А.Жуковскому. // РА 1897. Т.2. С.202)

17,18, 27 ноября Погодин зван обедать «в 5 мест», в том числе и к Волконской, куда попасть не смог и сожалел о том. Повод приглашения — «литературное преступление» Погодина — помещенная в MB №19 и №20 критика Арцыбашева на Карамзина. Сатира Вяземского «Был древний храм…», отождествляемая Погодиным со сложившейся ситуацией. (Погодин, Т.Н. С.235, 236, 239, 259).

Декабрь. Вяземский — Жуковскому: «…Дописываю свою исповедь. Но будет ли прок? <…> Виделся ли ты с нашим Голицыным? Хорошо, если бы он взялся доставить бумагу Государю <…> Ухо его здраво и не укушено Северной Пчелой <…>».    «Окулова,   приятельница наша, которая едет в Петербург с
250

княгинею Зинаидою, доставит тебе письмо и печать мою, а я пришлю все прочее официальное по почте и не запечатанное в пакете на твое имя: исповедь, письмо к Царю и Бенкендорфу. После возврати печать Окуловой, которая поедет в Москву. Ни с кем не говори о моем деле <…> Съезди к княгине Зинаиде; она тебя очень любит и написала очаровательную музыку на твою Дубрава шумит». (Письма П.А.Вяземского к В.А.Жуковскому // РА 1900. Т.1. С.205-207)

3 декабря. День рождения Волконской. «Куплеты на день
рождения княгини Зинаиды Волконской в понедельник Зго декабря
1828 года, сочиненные в Москве кн. П.А.Вяземским,
Е.А.Боратынским,        С.П.Шевыревым,        Н.Ф.Павловым         и

И.В.Киреевским» («Друзья! Теперь виденья в моде…») (Волконская, С.155-157)

3 декабря (?). Кн. Александр Никитич Волконский подносит З.А.Волконской один из своих первых литературных опытов, «Ангелы». (Неверов О.Я. Геммы из собрания З.А.Волконской // «Антиквар». СПб. 1993. №0. С. 19)

3 декабря (?).   Каролина Яниш — Волконской:

«- Наступила ночь; — сверкающие звезды казались бессмертными глазами ангелов, бодрствующих над человечеством, погруженным в сон; — ветер стремительным бегом промчался над долиной, и трепещущая листва тихим шепотом прощалась с ним. Только на вершине холма под цветущими липами видела я еще солнце, медленно и с сожалением покидающее прекрасные долины и наконец скрывшееся, окинув их самым последним, самым жарким взглядом любви. Я видела, как блестели на лазурной дороге легкие облака, золотые и пурпурные, прекрасные как мгновения счастья, -как  и они,   мимолетные! — подобно робкой деве, природа,   краснея,
251

скрывалась под вуалью сумерек, едва позволяющих различить ее чарующие черты. Луна взошла во всей своей красе, и я не могла отвести от нее глаз; я следовала за нею в ее безмолвном пути. -Как ты прекрасна, о луна, — говорю ей я, — как ты трогательна! -единственная, блистаешь ты в небе нежным блеском; — но я на земле видела твой облик — Она тоже не имеет соперниц! — Спокойная и счастливая, ты проходишь по сумеречным небесам, так Она идет по темной земле. Как и ты, Она несет утешение в сердца несчастных; как и ты, Она подобна Ангелу Сострадания! взор твой полон обаяния, но ее взор пленительнее! — совершая свой неторопливый восход, быть может, ее заметишь ты, и тогда уверишься, что видишь свой грациозный образ, отраженный зеркалом вод. — Ах! не притягивает ли Она, подобно тебе, все взгляды? — не следим ли за ней глазами с тем же чувством? — как и ты, не предмет ли она песен Поэта, и трогательная ее привлекательность не так ли невыразима, как и твоя?.. Не отводя глаз от счастливой звезды, я уходила, и деревья надо мной, залитые волнами света, казалось, тихо вели разговор, повторяя нежно гармоническое имя. — Внезапно втаинственной тишине мне послышались дальние звуки, одна из тех небесных торжественных мелодий, как если бы Вечный Дух пролетал в ночи, воспевая хвалу Господу — но это было не более чем воспоминание!.. -» (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.72, фр.; атрибуция Каролине Яниш: Канторович, С.219)

6 декабря. «Приехал в Москву Пушкин. <…>» (Дневник Погодина.// Пушкин в восп. совр. Т.2. С. 17)

Декабрь (?). Из воспоминаний СП. Шевырева: «У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельничные; на одном из них пристали к Пушкину, чтобы прочесть. В досаде он прочел «Чернь» и,   кончив, с сердцем сказал:
252

«В другой раз не станут просить». (Майков Л. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. СПб. 1899. С.331)

23 декабря. «Задетый неизвестно почему сатирой кн. Вяземского, П.М.Строев написал Погодину письмо для помещения в Московском Вестнике. Письмо это даже самому Михаилу Петровичу показалось очень резким; он предварительно читал его с исключениями княгине З.А.Волконской и «просил Строева смягчить некоторые места в его письме»; но тот на это не соглашался и обвинял Погодина «в трусости»». (Барсуков, II, С.255) «Погодин уступил и письмо напечатал в Московском Вестнике». «Если ученый исследователь двадцать пять лет посвятивший на тяжелый труд критического свода летописей, каков г. Арцыбашев, — сова; если трудолюбивый профессор, в двадцать лет своей службы развернувший не один археологический талант, каков г. Каченовский, — также сова; и журналист, руководимый любовью к истине и непричастный уделам партий, каким почитаю вас, не более совы — и все от нескольких замечаний, помещенных в Московском Вестнике на Историю Государства Российского, — так какому разряду причислить меня, который с юношеских лет, критиковал ее пред самим творцом в его кабинете?

Не устрашайтесь, г.журналист, терний на пути вашем к истине! продолжайте любить ее, как любил великий муж, которого тень, без сомнения, помогает мне в знак ободрения. Поместите в своем издании все замечания г.Арцыбашева; убедите г. Каченовского напечатать свои и не отриньте моих, когда из Мезени, Соловков, Чердыни и Кунгура я удосужусь их к вам доставить». (MB 1828 №23,24 с. 389-395 — цит. по: Барсуков, II, С. 255)

1828, конец года (?). А.С.Хомяков. «Отзыв одной даме».
253

1828, конец года. И.В.Киреевский. «Средь жизни холодной…»

1828. Выходит в свет «Описание Тибета» (СПб, 1828), переведенная с китайского языка отцом Иакинфом (Н.Я.Бичуриным) и посвященная Волконской. (Файнштейн М.Ш. Писательницы пушкинской поры. Л. 1989. С. 73).

1828. Отпечатана партитура «Элегии» Геништы на слова Пушкина («Погасло дневное светило…»), с текстом на русском и немецком языках и с посвящением Волконской. (Эйгес И. Музыка в жизни и творчестве Пушкина. М., 1937. С.91)

1828.     Волконская     посвящает    А.Мицкевичу     «Портрет     (в альбоме)». Опубл. «Денница», изд. М.Максимовичем.

1828 (?). М.А.Бестужев-Рюмин подносит или каким-то иным образом доводит до сведения Волконской текст рукописи своей «пьесы в стихах» «Мавра Васильевна Томская и Фрол Савич Калугин». (М., 1828) Текст рукописи хранится в РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.473
254

1829

5 января. С.П.Жихарев — А.И.Тургеневу: Пушкин «пишет прекрасные стихи и читает их у княгини Зинаиды Волконской, у которой собирается по воскресеньям вся пишущая братия. Жаль, что наша Жофрен скоро отправится в чужие края: в последние два года она наскучила Москвою и ее сплетнями; но Москва без них не была бы Москвою; как быть!» (Жихарев СП. Записки современника. М.-Л. Академия. 1934. Т. 2. С.425)

7 января. Кн. А.Н.Волконский — С.П.Шевыреву: «Завтра у нас будет последний diner de lecture. Мы думаем ехать 20 числа сего месяца». (Теребенина, С. 144. Уточнение датировки: Канторович, С.219)

23 января. Возможная дата прощального вечера, поскольку такова датировка стихотворения Боратынского на отъезд Волконской, «Из царства виста и зимы…» (О датировке см: Канторович, С.219). Н.Ф.Павлов. «Как соловей на зимние квартиры…». С.П.Шевырев. «К княгине З.А.Волконской» («К Риму древнему взывает…»); продолжение этого посвящения: «Вняв мольбе Москвы державной…» (Волконская, С. 159-160, 161, 163-164, 169-170, 171-175). Четверостишие А.А.Писарева («Под небом Греции ль чудесой Или в Авзонии прелестной На свет ты рождена, Россия мать и дочерьми славна». Опубл.: Альманах «Радуга» на 1830 год. С.242). Киреевский вписывает в альбом Александра Никитича Волконского «Цыганскую пляску» Шевырева (РГАЛИ. Ф.172. Оп.1. Ед.хр.497. Л.З); здесь же стихи Вяземского «Еще немногими строками…» (опубл.: Канторович, С.208); здесь же стихи Павлова. Впоследствии в этом альбоме Александра Волконского сделают записи Рожалин, Шевырев, гр. М.Риччи и др.
255

Около 25 января. Пушкин — Вяземскому, из Петербурга: «…Давно бы нам догадаться: мы сотворены для раутов, ибо в них не нужно ни ума, ни веселости, ни общего разговора, ни политики литературы. Ходишь по ногам как по ковру, извиняешься — вот уже и замена разговору. С моей стороны, я от раутов в восхищении и отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды. (Дай Бог ей ни дна, ни покрышки, т.е. ни Италии, ни графа Риччи!) <…>» (Пушкин А.С. Письма. Под ред. и с прим. Б.Л.Модзалевского. М. — Л. 1928. Репр. 1989. Т.2. С.60)

29 января. И.В.Киреевский — С.А.Соболевскому: «… Жаль мне тебя, милый Пуза. Я понимаю, как тяжело встречать Новый год без крепкого рукожатия. Не только во Флоренции, одиночество и в раю было бы чистилищем. Но для тебя оно, надеюсь, продолжится недолго. Волконская, с которой едет Шевырев в качестве полупедагога, отправляется завтра в Петербург, оттуда в Дрезден, а там во Флоренцию. Я наконец познакомился с нею; и вообрази как: в качестве поэта. У ней были по воскресеньям литтературные обеды, на которые собирались Вяземский, Барат<ынский>, Шевыр<ев>, И.И.Дмитриев, Д.В.Давыдов, Павлов, Пальчиков, Погодин, Герке, Каролина с своими двумя Евнухами, Арапов, Мельг<унов>, Мещер<ский>, Венев<итинов>, которому я <нрзб> обязан тем, что Княгиня и меня пригласила в этот Музеум лепо-умия. Там были часто многие другие и раза три А.Пушкин. Каждый должен был кой-что прочесть, как в университетском общ<естве> Л.Р.С. Каждый читал раза два. Только Каролина без жалости читала всякий раз страниц по 100 поэтической прозы. То-то было любо. Я, между прочим, попал в круглые дураки. Вот как: выдумал читать отрывок из одного романа, который я пишу, и как надобно было читать при лампе, а я, как ты знаешь, слеп, но я изволил читать
256

долго, долго, по складам, при всеобщих смехо-плесканьях, и теперь знаю, что такое пытка. Княгиня сама была отменно мила и как можно полюбить женщину <незнакомую>, так и полюбил ее. -<…>» (РГАЛИ. Ф.450 [Соболевский]. Оп.1. Ед.хр.2. Л.204об.). На вечере у Волконской Каролина Яниш читает из французского перевода «Конрада Валленрода» (немецкий вариант у нее готов еще летом 1828 — ОР РГБ. Елаг. Оп.1. Ед.хр.14. Л.17-18об.).

Из воспоминаний «английского гостя»:

«Этот вечер был <…> «обречен» <„.> прослушиванию чтения стихов, написанных в течение недели, причем каждый выступал в свою очередь и занимал настолько, насколько возможно терпение соседа. Это было несчастнейшее, скучнейшее и глупейшее дело, которое спасала лишь юная леди по имени Яниш, которая, зная, насколько нелепым является все это действо, любезно избавила нас от тщеты своей собственной музы и прочла несколько французских песен Беранже, когда наступила ее очередь. <…> Мисс Яниш, однако, к концу вечера любезно намекнула, что она осуществила перевод поэмы Мицкевича «Конрад Валленрод», и достала закрытую тетрадь приблизительно такого же размера, как те ужасающие тома, которые можно видеть на полках банка Драммонда. Мной овладели внезапное головокружение и слабость, но обещание прочесть всего лишь наикрасивейшую во всем мире песню, извлеченную из этого объемистого произведения, наполнило меня некоторой надеждой, что я смогу пережить развлечения этого вечера. Мицкевич — поляк по рождению, и поэма написана на польском языке. Мисс Яниш перевела ее на французский…»(«Anecdotes of Russia. // The new monthly magazin and literary journal». 1830. V.29.P.76. Цит. по: Канторович, С.205)
257

30 января. Волконская выехала из Москвы в Петербург, чтобы следовать далее в Германию, а оттуда в Италию. Основание датировки: письмо И.В.Киреевского Соболевскому от 29 января 1829 года, где он пишет, что Волконская отправляется «завтра». С.П.Шевырев присоединился к Волконской и ее семейству в Петербурге, куда прибыл «в субботу» 16 февраля. (Пушкин по документам архива М.П.Погодина. Публикация М.Цявловского // Литературное Наследство. М., 1934. Т.16-18. С.702)
258

Библиография

Азадовский     М.К.          Из     неопубликованных     материалов

«Строгановской академии». Неопубликованные стихотворения Ксавье де Местра и Зинаиды Волконской // Литературное Наследство. Т.33-34. М., 1939

Альбом Н.Д.Иванчина-Писарева II Старина и новизна. Т. 10. М., 1905

Аронсон М.И.,   Рейсер С.А.   Литературные кружки   и салоны. Ред. и прим. Б.М.Эйхенбаума. Л., 1929

Афанасьев В.В. Жизнь и лира. Художественно-доку ментальная книга о поэте Иване Козлове. М., 1977

БарсуковН.П. Жизнь и труды М.П.Погодина. СПб, 1889 — 1892. Т.И, III,V

Батюшков К.Н. Сочинения. СПб., 1887. Т.1. С.36

Безелянский Ю.    Северная Коринна // Безелянский Ю. Вера, Надежда, Любовь… Женские портреты. М., 2000

Белинский В.Г. Полное собрание сочинений.    Т.7.   М.,    1955. С.342

Белза И.       Царица     звуков.     Жизнь  и  творчество  Марии Шимановской. М., 1989

Белозерская Н.А. Княгиня Зинаида Волконская // Исторический Вестник. 1897. №3,4

Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826 — 1836). М., 1967

Богаевская К.П. Первые чтения «Бориса Годунова» // Наука и жизнь. 1972. №11. С.46-47

Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П.     Русский мемориал в   Риме // История. Научно-популярные очерки. М., 1985
259

Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П. Итальянская пушкиниана. М., 1991

Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П.   Русская вилла у древних стен Рима // Мир русской усадьбы. М., 1995

Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П. Салон З.А.Волконской как окно в Европу для Пушкина и его друзей // Россия и Италия. Вып. 4. М., 2000

Бочаров И.Н.,  Глушакова Ю.П. Кипренский. М., 2001

Буслаев Ф.А.    Римская вилла кн. З.А.Волконской //    Вестник Европы. 1896. №1

Бутурлин М.Д.     Записки // Русский Архив. 1897. Т.1; Русский Архив. 1885. Т.1

Вайнштейн А.Л., Павлова В.П. Декабристы и салон Лаваль // Литературное наследие декабристов

Вацуро В.Э.   «Северные Цветы». История альманаха Дельвига -Пушкина. М., 1978

Вацуро В.Э. Эпиграмма Пушкина на А.Н.Муравьева // Пушкин: Исследования и материалы. Т. XIII. М., 1989

Венгеров С.А. Источники словаря русских писательниц. СПб, 1900.

Веневитинов Д.В.   Полное собрание  сочинений.   Под ред. и с прим. Б.В.Смиренского. Вст.ст. Д.Д.Благого. М.-Л., 1934

Веневитинов Д.В.     Собрание  стихотворений.  Вст.ст.,  ред.  и прим. ВЛ.Комаровича. Л., 1940

Веневитинов Д.В.     Полное собрание стихотворений.  Вст.ст.,  подг. текста и примеч. Б.В.Неймана. Б-ка поэта (БС). Л., 1960

Веневитинов Д.В. Стихотворения. Проза. М., 1980. Изд. подг. Е.А.Маймин, М.А.Чернышев

Веневитинов А.В.  Вечер у княгини Волконской //    Русская  Старина. 1875. №4. С.822
260

Веневитинов М.А. К биографии поэта Д.В.Веневитинова // Русский Архив. 1885. №1. С.118-128, 132

Веневитинов М.А. О чтениях Пушкиным «Бориса Годунова» в 1826 г. в Москве. М, 1899. С 24-25

Верещагин В.А. Московский Аполлон. Альбом кн. А.М.Белосельского. Петроград, 1916

Вигель Ф.Ф. Записки. Т.2. М., 1928

Виноградов А.К. Мериме в письмах к Соболевскому. М., 1928

Волков Л. Адам Мицкевич и его произведения. Варшава, 1897

Волконский А.Н. Поездка флигель-адъютанта князя Никиты Григорьевича Волконского к Наполеону I в 1808 году // Русский Архив. 1874. Т.2. С. 1047-1049

Волович Н.М. Пушкин и Москва. М., 1994

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб, 1865. Т.VII, VIII, IX

В царстве муз. Московский литературный салон Зинаиды Волконской. М. 1987. Сост., вст. и прим. Вл.Б.Муравьева.

Гальберг СИ. Скульптор С.И.Гальберг в его заграничных письмах и записках (1818-1828). СПб, 1884

Гаррис М.А. Зинаида Волконская и ее время. М., 1916

Геннади Г.Н. Справочный словарь о русских писателях и ученых. Т.1. Берлин, 1876

Глушакова Ю.П. Новые материалы о Пушкине и его окружении из архива Зинаиды Волконской // Вестник Российского гуманитарного фонда. М., 1999. №1

А.СГрибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980. С.380

Грибоедовская Москва. Письма М.А.Волковой к В.А.Ланской // Вестник Европы. 1874. №8
261

Гоголь Н.В. Переписка: В 2 тт. М., 1988 Голицын Н.Н.   Словарь русских писательниц. СПб, 1889 Грот К.Я. Дневник И.И.Козлова. М., 1906

Декабрист Н.И.Тургенев. Письма к брату С.И.Тургеневу. М. -Л., 1936

Джунковский Ст. Русский, семь лет иезуит // «Русский инвалид», 1866. №289. С.З

Дневник русской путешественницы за границею <Е.С. Телепневой> II Сын Отечества и Северный Архив. 1831. 4.139. С.35

Дневник И.М.Снегирева. T.I. M., 1905

Додолев М.А. З.А.Волконская и П.А.Бартенева // Россия и Италия. Встреча культур. Вып.4. М, 2000

Додолев М.А. Итальянская опера в России в 20-е годы XIX века II Россия и Италия. Встреча культур. Вып.4. М., 2000

*                      Долгоруков   П.П.       Российская       родословная       книга   кн.

П.Долгорукова. СПб, 1855. 4.1

Дубровский П.П. А.Мицкевич. Из очерков новейшей польской литературы. СПб, 1859. С.110

Дурылин  С.Н.  Русские  путешественники  в  Веймаре  у  Гете.
!                                 З.А.Волконская и Гете // Литературное Наследство. М., 1932. Т.4-6

Желвакова И.А. Улица Горького, 14. М., 1987

!                        Жихарев СП. Записки современника. М.-Л., 1934. Т.2. С.425

\                        Жуковский В.А.   Дневники. СПб., 1903. С. 288, 447, 449, 455,

458, 459, 463, 464

\                        Жуковский В.А. Письма к А.И.Тургеневу. М., 1904. С.220

! v                      Записка аббата Николя о воспитании   кн. А.Н.Волконского

\                   II Русский Архив. 1895. Т.1. №4. С.486-496
262

Зильберштейн И. Новонайденное письмо М.И.Глинки к З.А.Волконской // Памяти Глинки. 1857-1957. М., АН СССР, 1958. С.441-456

Иванчин-Писарев      Н.Д.           Новейшие            стихотворения

Н.Д.Иванчина-Писарева собранные после издания 1819 года, с прибавлением нескольких сочинений его в прозе. М., 1828

Иванчин-Писарев Н.Д. Ошибка, лестная для автора // Москвитянин. 1842.4.2. №3-4. С. 149-150

Иванчин-Писарев Н.Д. Письма к И.М.Снегиреву. Пред. и прим. Б.Л.Модзалевского. СПб, 1902

Ильин В. Воспоминания о князе А.Н.Волконском // Русский Архив. 1878. ТЛИ. №9. С.251

Каган Ю.М. Об Иване Дмитриевиче Цветаеве (1847-1913) // Россия и Италия. Встреча культур. Вып.4. М., 2000

Кайдаш С.Н. «Двойной венок» Зинаиды Волконской // Кайдаш С.Н. Сильнее бедствия земного. М., 1983

Канторович И.0. «Самый нежный звук Москвы» // НЛО №20 (1996)

Керасиньская И. Дневник Елены Шимановской // Русско-польские музыкальные связи. М., 1963. Под ред. И.Бэлзы

Киреевский И.В. Полное собрание сочинений. T.I. M., 1861; тоже:ПТб, 1911.Т.1

Киреевский И.В. Избранные статьи. Письма. М., 1984

Княгиня З.А.Волконская (одна из русских католичек) II Православное обозрение. 1866. №7. С.310; то же: С.-Петербургские Ведомости. 1866. №215

Княгиня З.А.Волконская (одна из русских католичек) II Киевлянин. 1866. №97

Княгиня З.А.Волконская 11 Русский Инвалид. 1866. №289
263

Князь Сергей Волконский. Воспоминания. М., 1994

Коробко М.Ю.,   Рысин Л.П.,   Авилова К.В.   Воронцово. М., 1997

Кочубинский А. Будущим биографам Н.В. Гоголя. Заметки. // Вестник Европы. 1902. №2. С.673

КошелевА.И. Записки (1812 — 1883). Berlin, 1884

Кошелев А.И. и его воспоминания. Т.1. Кн.2. М., 1889

Кубасов    И.        Княгиня    Зинаида    Волконская.    Письмо    к С.В.Веневитиновой // Литературные портфели I. M., 1923. С.89

Ланда    С.С.        Пушкин    и    Мицкевич    в    воспоминаниях А.А.Скальковского // Пушкин и его время. Вып.1. Л., 1962. С. 278

Ланда С.С. «Сонеты» Адама Мицкевича // Мицкевич А. Сонеты. Л. 1976. С.245,274-275

Линниченко И.А. Речи и поминки.   Одесса, 1914. С.55-61 Литературные салоны и кружки.     Ред.,     вст.  ст. и  прим. НЛ.Бродского. М., 1930

Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 160 Лямина Е.А., Самовер Н.В. Бедный Жозеф. М., 1999

Майков     Л.Н.     Пушкин.     Биографические     материалы     и историко-литературные очерки. СПб, 1899. С.331

Мицкевич А.   Собрание   сочинений.   Под   ред. М.С.Живова, М.Ф.Рыльского, Е.Ф.Усиевич. М., 1954. Т.5

Модзалевский  Б.Л.   Пушкин   в  донесениях   агентов   тайного надзора. Былое. 1918. Кн.1

Московская изобразительная Пушкиниана. Государственный музей А.С.Пушкина. // М., 1991

Мордовцев Д.А.  Русские женщины нового времени. СПб, 1874. Т.З. С.260

Муравьев А.Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871
264

Мурзакевич Н.Н. Кн.Зинаида Волконская // Русская Старина. 1878. №1.СЛ39; №2. С.363

Неверов О.Я. Геммы из собрания З.А.Волконской // Антиквар. СПб, 1993. №0

Обер Л.Н. Мое знакомство с Пушкиным // Русский Курьер. 1880. №158

Орлова-Савина П.И. Автобиография. М., 1994. С. 105

Остафьевский Архив кн.Вяземских. СПб, 1899-1913. Т. 1,2,3,5

Охотин Н.Г. З.А.Волконская // Русские писатели. 1800-1917. М., 1989. Т.1

Павлова К.К. Собрание сочинений. М., 1915. T.I. C.XI-XII Вст. ст. В.Брюсова.

Павлова К.К. Полное собрание стихотворений. M.-JL, 1964. Вст. ст. П.П.Громова.

Песков A.M. У истоков русского философствования: шеллингианские таинства любомудров // Вопросы философии. 1994. №5

Песков A.M. Пушкин и Боратынский // Новые безделки. Сборник к 60-летию В.Э.Вацуро. М., 1995-1996

Песков A.M. Летопись жизни и творчества Боратынского. М., 1998

Письма А.Я.Булгакова к К.Я.Булгакову II Русский Архив. 1900. ТЛИ; 1901. Т. I-III

Письма К.Я.Булгакова к А.Я.Булгакову II Русский Архив. 1903. Т.П

Письма кн. М.Н.Волконской из Сибири. 1827 — 1831 гг. // Русские Пропилеи. Материалы по истории рус.мысли и литературы. Сост. М. Гершензон. T.I. M., 1915
265

Письма П.А.Вяземского к   В.А.Жуковскому II Русский Архив. 1900. T.I

Письма П.А.Вяземского к А.Я.Булгакову II    Русский Архив. 1879. T.I. №4; Т.П. №5

Письма Н.М.Рожалина II Русский Архив. 1909. Т.Ш. №8

Письма СА.Соболевского   к С.П.Шевыреву II Русский Архив. 1906. Т.Ш. С.569-570

Письмо  СД.Нечаева  к А.А.Бестужеву II  Русская  Старина. 1889. №2. С.320

Письмо П.А.Вяземского     в бумагах И.И.Козлова.     Письмо А.Г.Лаваль к И.И.Козлову// Русский Архив. 1886. T.I. С. 183

Письмо И.И.Козлова к А.И.Тургеневу II Русская Старина. 1875. №12. С.748-749

Погодин М.П. Год в чужих краях. М., 1839

Погодин А.Л. Адам Мицкевич. Его жизнь и творчество. М., 1912. Т.2

Полонский  Я.Б.      Литературный      архив   и   усадьба      кн.
Волконской в Риме  // Временник общества  друзей русской книги.
;                   Вып.4. Париж, 1938. С.157-182

|                         «Полярная Звезда «, издаваемая А.Бестужевым и К.Рылеевым.

\                   М.-Л., 1960. С.741-742

i

Попова О. История жизни М.Н.Волконской // Звенья №№3-4.

|                   М.-Л., 1934

i

,                        Пушкин А.С. Сочинения.   Под ред. С.А.Венгерова.   T.IY. СПб,

!                   1910. C.XXXY

Пушкин А.С. Переписка. Под ред. Д.Д.Благого // Пушкин. Сочинения. М. АН СССР. 1937. Репринт 1996. Т.13-14

Пушкин   А.С.       Письма.   Под       ред.       и       с          прим.

Б.Л.Модзалевского. М.-Л., 1928. Репринт 1989. Т.2
266

Пушкин    в       неизданной       переписке   современников   II

Литературное Наследство. М., 1952. Т.58

А.С.Пушкин в воспоминаниях современников. В 2 тт. М., 1974

А.С.Пушкин в воспоминаниях современников. В 2 тт. М., 1985

Ровинский Д.А. Подробный словарь русских гравированных портретов. СПб, 1872

Руссов СВ. Библиографический каталог российским писательницам. СПб, 1826

Савва В. Заметка о Пушкине из Дневника Е.С.Телепневой 1827-1828 гг. // Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Вып.У. СПб, 1907

Сакулин П.Н. Из истории раннего идеализма. Князь В.Ф.Одоевский. М., 1913. Т.1. 4.1. С.176

Скульптор С.И.Гальдберг II Вестник изящных искусств. СПб, 1884. Т.Н. Вып.V. С. 122, 124-125

Словарь членов Общества Любителей Российской Словесности. М, 1911

Снегирев ИМ. и дневник его воспоминаний с 1821 по 1865 г. СПб, 1871. С. 129

Теребенина    Р.Е.         Автограф     послания     Пушкина        к

З.А.Волконской и его история // Временник Пушкинской Комиссии, 1972. Л., АН СССР, 1974

Теребенина Р.Е. Пушкин и Зинаида Волконская // Русская Литература. 1975. №2

Теребенина Р.Е. Записи о Пушкине, Гоголе, Глинке, Лермонтове и других писателях в дневнике П.Д.Дурново //  Пушкин: Исследования и материалы. T.VIII. Л., 1978

Толль Ф.Г. Настольный словарь и дополнения к нему. СПб, 1863
267

Труды Общества Истории и Древностей Российских. М., 1827 ТЛИ. Кн.И

Трофимов И.Т. Поиски и находки в московских архивах. М., 1979

Турьян М.А. «Странная моя судьба…» М., 1991

Файнштейн М.Ш. Писательницы пушкинской поры. Историко-литературные очерки. Л., 1989

Фелонин А.В. Д.В.Веневитинов. Критико-биографический очерк. СПб, 1802. С.6

Фридкин В.М. Пропавший дневник Пушкина. Рассказы о поисках в зарубежных архивах. М. 1987

Фридкин В.М. Пропавший дневник Пушкина. М., 1991. Изд. 2.

Фридкин В.М. Чемодан Клода Дантеса. М., 1997

Фризман Л.Г. Иван Киреевский и его журнал «Европеец» // Европеец. М., 1989 (Лит.Памятники)

Хохлова Н.А. А.Н.Муравьев. СПб, 2000

Цветаев И.Д. Памяти княгини З.А.Волконской // Московские Ведомости.  1898. №82, 84, 85 (24, 26, 27 марта).

И.В.Цветаев создает музей. М., 1995

Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т.2. М., 1991

Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1975

1                                       <Шаликов    П.И.>    Узнанная.        М.,    1826.    В    типографии

I

I        Московского Университета.

i

;                         <Шаликов П.Н>     Portrait de madame la princesse Zeneide

f                  Wolkonsky. M., 1826

I    :

l/’                     Шевырев    СП.        Стихотворения.    Вст.ст.,    ред.    и    прим.

М.Аронсона. Л., 1939
268

Шенрок В. Н.В.Гоголь. Пять лет жизни за границей 1836 — 1841 // Вестник Европы. 1894. №8

Шесть писем императора Александра 1го к княгине Зинаиде Александровне Волконской (публикация А.Н.Волконского) II Сборник российского исторического общества. СПб, 1868. Т.З

Шишков А.С.   Записки адмирала А.С.Шишкова. М., 1868. Т.1

ШтейнпрессБ.С. Очерки и этюды. М., 1980. С.209

Щедрин А.Ф. Письма к Сильвестру Щедрину. М., 2000

Щедрин С.Ф. Письма из Италии. М.-Л., 1932

Щербакова Т. «Среди рассеянной Москвы…»// Советская Музыка. 1984. №1. С.94-98

Эйгес И. Музыка в жизни и творчестве Пушкина. М., 1937. С.91

Abeni Bertazzoli, De Michelis Gibellini. Belli oltre frontiera. Roma, 1983. P.307

Aroutunova Bayara. Lives in letters. Princess Zinaida Volkonskaya and her correspondence. Columbus (Ohio), 1994

Bagnato Agostino. Zinaida Volkonskaja. [Roma], 1993

Caucisvili N. Alcuni lettere di Zinaida Volkonskaya a P.A.Vjazemskij // Aevum. 1966. № I/II. P. 126

Fairweather Maria. The pilgrim princess. A life of princess Zinaida

I                        Volkonsky. London, 1999

i

Gomolicki L. Dziennik pobytu A. Mickiewicza w Rosji.   1824-1829.
j                        Warczawa, 1949

i                               Gorodetzky N.    Z.Volkonsky. La boue d’Odessa, couplets inedits //

Revue des etudes slaves.  1953. V.30. Fasc.l. P.82-86

i >                             Gorodetzky N.    Princesse Z.Volkonsky // Oxford Slavonic Papers.

I//                   1954. V.5. P.93-106

Gorodetzky N. Z.Volkonsky as a Catolic // Slavic and East European Review. 1960. V.39 (dec). P.31-43
269

Dupre de Saint-Maure E. Anthologie russe. Paris, 1823 Kauchtschischwili   N.    L’ltalia    nella    vita    e    nell’    opera    di

P.A.Vjazemskij. Milano, 1964. P.48

Korrespondencyja Adama Mickiewicza.   Paris, 1872

La Rochefoucauld S. Memoires. Paris, 1837. P. 347-349

MazonA. Deux Russes ecrivains francais. Paris, 1964

Oeuvres choisies de la princesse Zeneide Wolkonsky,   rice   p-sse

Beloselsky.    Paris   et   Karlsruhe.    1865.    Пред.    А.Н.Волконского;

Сочинения княгини Зинаиды Александровны Волконской, урозкд.

княжны Белосельской. Париж и Карлсруэ. 1865  Poltoratzky N.   Profils Russes. Paris, 1913. P. 1-120  Rzewuska R. Memoires. Rome, 1939. Т.П. P. 17,18  Risaliti R. Russia e Toscana nel Risorgimento. Pistolia, 1982. P.53-

54;   idem. Russia, Firenze e Toscana. Firenze, 1992. P.43-46; idem. Gli

slavi e l’ltalia. Moncalieri, 1996. P.98-101

Stendal. Correspondance. Paris, 1968. T.I. P. 1003

Stendal. Courrier anglais. New monthly magazine. Paris, 1935. Т.П.

P. 182-183

Sudolski         Zbignev.               Moskievsko-petersburskie               «Realia

Mickiewiczovskie»  w  swietle   «Dzennika»   Heleny   Szymanovskiej   //

Pamietnik Literacki, LXYIII, 1977, z.4

Trofimoff Andre.   La   princesse Zeneide Wolkonsky. De la Russie

imperiale a la Roma des papes.   Rome, Staderini. 1966

 

 

 

Обратно на главную страницу сайта

Обратно на главную стр. журнала

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: